Глава 2

ТРЕБУЮТСЯ ДИКТАТОРЫ И «НАЦИОНАЛЬНЫЕ БАРАБАНЩИКИ»

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА — КАТАЛИЗАТОР ФАШИЗМА

Из эмбрионального состояния фашизм начинает выходить в годы войны. «Европейская война,— писал В. И. Ленин,— означает величайший исторический кризис, начало новой эпохи. Как всякий кризис, война обострила глубоко таившиеся противоречия и вывела их наружу, разорвав все лицемерные покровы, отбросив все условности, разрушив гнилые, или успевшие подгнить авторитеты» 1.Под воздействием первой мировой войны в буржуазном мире усилилась тяга к авторитарным методам правления, выросло политическое могущество монополий, их влияние на государственный аппарат. Развязывая первую мировую войну, господствующие классы империалистических государств рассчитывали направить вовне накопившееся социальное недовольство, сбить накал революционного движения, в предвоенный период усилившийся во всей Европе. «Если возникнет великая европейская война, то социализм будет отброшен по крайней мере на полвека назад, а буржуазия спасена на это время»,— еще за десять лет до начала всемирной бойни утверждал В. Парето 2.

Подобные расчеты верхов были опрокинуты подъемом революционного движения, последовавшим в результате вызванного войной крайнего обострения социально-экономических и политических противоречий. Однако влияние империалистической войны способствовало и нарастанию крайне реакционных тенденций. В начальный период войны по воюющим государствам прокатилась мощная волна шовинизма. Она захватила самые широкие слои населения. Только наиболее закаленные отряды рабочего движения остались на твердых интернационалистических позициях. Напору шовинизма поддались и правые социал-демократы, и синдикалисты, ранее грозившие милитаристам ответить на войну всеобщей стачкой.

Дала плоды неустанная националистическая пропаганда, которая в широких масштабах и разнообразных формах велась реакционными силами в предшествующие годы. «Отныне я не знаю партий, для меня есть только немцы»,— торжественно провозгласил с началом войны кайзер Вильгельм II. «Здесь нет больше противников, здесь есть только французы»,— утверждал в то же самое время председатель французской палаты депутатов Дюшанель. Действительно, могло показаться, что в атмосфере националистического угара рухнули социальные барьеры, что якобы «общие национальные интересы» сплотили верхи и низы. Массы, правда, вскоре отрезвели от шовинистического опьянения, но августовские дни 1914 г. остались в сознании господствующих классов наглядным доказательством возможности вовлечения широчайших слоев населения в русло империалистической политики. «Дух августа 1914 года» служил для правящих верхов вдохновляющим примером.

Война, пробудившая к политической жизни многомиллионные массы, создала еще более острую потребность для господствующих классов в таких партиях и таких политических лидерах, которые могли бы эффективно манипулировать сознанием широких слоев населения. Критерием мощи государства в глазах буржуазии еще больше, чем прежде, становится его способность мобилизовать массы в интересах верхов. «Сила, по буржуазному представлению,— подчеркивал В. И. Ленин,— это тогда, когда массы идут слепо на бойню, повинуясь указке империалистических правительств. Буржуазия только тогда признает государство сильным, когда оно может всей мощью правительственного аппарата бросить массы туда, куда хотят буржуазные правители» 3.

В период войны резко возрастают прерогативы исполнительной власти. Причем это характерно не только для авторитарной кайзеровской Германии, но и для буржуазно-демократических режимов Англии и Франции, где Д. Ллойд Джордж и Ж. Клемансо стали своего рода «демократическими диктаторами». Так, в Англии все нити управления страной сосредоточились в Военном кабинете, состоявшем из четырех человек. К концу войны возросли политические амбиции французской военщины. Ее кумиром стал будущий могильщик Франции Ф. Петэн, который, по его собственным словам, хотел «добиться для всей страны режима, аналогичного тому, какой он ввел в армии» 4 Один из единомышленников Морраса — Ж. Бэнвиль восторженно писал о том, что в Европе наступили «сумерки либерализма»: «Мы повсюду присутствуем при усилении идеи государства и принципа власти» 6. Последние два года войны были для Германии периодом военного правления Людендорфа и Гинденбурга. По существу, это был диктаторский режим, который, по резонному суждению канадского историка М. Китчена, «стоял на полпути между бисмарковским бонапартизмом и фашистской диктатурой Гитлера» 6.

Война с ее грандиозным размахом, которого не могли предвидеть буржуазные политики, потребовала крайнего напряжения экономического потенциала воюющих стран. Чтобы обеспечить огромные армии всем необходимым для ведения военных действий, потребовалась организационная перестройка экономики на основе широкого и многообразного вмешательства государства в социально-экономическую сферу. Монополистический капитализм быстро продвигается по пути государственно-монополистического регулирования. «Империалистическая война,— указывал В. И. Ленин,— чрезвычайно ускорила и обострила процесс превращения монополистического капитализма в государственно-монополистический капитализм. Чудовищное угнетение трудящихся масс государством, которое теснее и теснее сливается с всесильными союзами капиталистов, становится все чудовищнее. Передовые страны превращаются... в военно-каторжные тюрьмы для рабочих» 7.

Особенно далеко этот процесс зашел в Германии, где, по словам В. И. Ленина, вся хозяйственная жизнь в последние годы войны направлялась из одного центра «под руководством кучки юнкеров-дворянчиков в интересах горстки финансовых тузов» 8. В значительной мере это объяснялось огромным разрывом между грандиозной экспансионистской программой германского империализма и его ограниченными по сравнению с соперниками экономическими возможностями. Это потребовало, и довольно скоро, предельной мобилизации всех ресурсов для создания разветвленного аппарата управления экономикой. Среди его руководителей оказалось немало монополистов и менеджеров, которые впоследствии станут главными действующими лицами в экономической организации «третьего рейха». Это Г. Шмитц, Э. Кирдорф, Г. Рёхлинг, П. Рейш и другие, чьи имена неразрывно связаны с генезисом германского фашизма9.

Формирование государственно-монополистического капитализма сопровождалось дальнейшим усилением реакции «по всей линии», создавало предпосылки для небывалой концентрации власти в руках могущественных группировок монополистической буржуазии и ее политического представительства. Монополии, работавшие непосредственно на войну по государственным заказам, сумели потеснить конкурентов, ориентированных на экспорт и внешние рынки. Наибольшие выгоды выпали на долю тяжелой индустрии и химической промышленности.

Военная организация экономики обеспечивала монополиям твердую конъюнктуру, жесткий контроль над рабочими на предприятиях. Характерно, что даже западногерманский буржуазный историк Г. Шульц усматривает в военной экономике тех лет структурное сходство с экономической организацией «третьего рейха».

Рост могущества государственно-бюрократического аппарата, его срастание с монополистической олигархией создают объективные возможности для возникновения авторитарно-диктаторских режимов, в том числе и фашистских.

Контуры режимов фашистского типа уже проглядывают в государственно-монополистических структурах военного времени. Однако это обстоятельство не может служить основанием для умозаключений о тождественности государственно-монополистического капитализма и фашизма. Государственно-монополистический капитализм представляет собой закономерную ступень в развитии капиталистической формации, следовательно, относится к базисной сфере, тогда как фашистские режимы, будучи одной из форм организации власти, являются выражением политической надстройки буржуазного общества. Поэтому фашизм нельзя считать фазой в эволюции капитализма, а тем более неизбежной фазой.

Война резко обострила тактические разногласия внутри господствующих классов Германии. Августовские события 1914 г. и политика «гражданского мира» между буржуазными партиями и социал-демократией были по-разному оценены в верхах. Умеренно-консервативная группировка Т. Бетман-Гольвега, продолжая предвоенную линию, стремилась ускорить интеграцию социал-демократии и профсоюзов в существующий порядок. К концу 1915 г. Бетман-Гольвег намечает следующую линию: усиление предрасположенных к сотрудничеству с правительством правых социал-демократов и ослабление левого крыла СДПГ. Ради этого канцлер был готов идти на определенные уступки. Однако ультраконсервативные круги и представители тяжелой индустрии усмотрели в этой политике проявление слабости, как недвусмысленно заявил Э. Кирдорф. Глава союза сельских хозяев фон Ван-генхейм также был возмущен тем, что в число возможных уступок Бетман-Гольвега входила и готовность признать статус сельскохозяйственных рабочих. Тем самым был бы положен конец их полуфеодальному угнетению.

Подъем шовинистических настроений в начальный период войны вдохновил ультраконсервативную часть германских верхов на проведение экстремистского внутриполитического курса. Они надеялись, воспользовавшись моментом, сокрушить организации рабочего класса. Лидер пангерманцев Класс полагал, что появился уникальный шанс для того, чтобы создать «социальную партию на монархической основе»10. Кирдорф требовал прекратить сближение с правыми социал-демократическими и профсоюзными кругами. По его мнению, рабочих следовало отвлечь от социал-демократии, взывая к их патриотизму. Эту идею поддерживал, в частности, и видный консервативный политик В. Капп. В письме фактическому диктатору Германии Э. Людендорфу (4 октября 1916 г.) он характеризовал курс Бетман-Гольвега как ошибочный, предлагая использовать «национальный подъем нашего народа» и отколоть рабочих от социал-демократических лидеров. Будущий пособник Гитлера Гугенберг тоже придерживался подобного взгляда. Вместо социальных уступок он предлагал «переключить внимание народа и дать простор игре фантазии в связи с перспективами расширения германского пространства» ".

Стремление поддержать в стране высокий националистический тонус было характерно для всех фракций германских верхов, но особенно усердствовали сторонники ультраконсервативного курса. Вновь дал о себе знать Картель производительных сословий, созданный накануне войны крайне правыми силами. Его рука явно ощущалась в деятельности комитетов по пропаганде военных целей, созданных по всей Германии. Исключительную активность проявлял Пангерманский союз, щедро субсидируемый промышленниками и верховным командованием, точнее, его «третьим отделом» во главе с подполковником Бауэром. В результате их совместных усилий возникают такие организации, как «Независимый комитет за германский мир», а в Южной Германии — «Народный комитет за скорейший разгром Англии».

Летом 1917 г. в Бремене под руководством слесаря В. Валя, лидера ячейки «желтого» крупповского профсоюза, был организован «Свободный комитет за немецкий рабочий мир». Уже с начала 1917 г. Валь находился в контакте с подполковником Бауэром. Военное ведомство издало одно из публичных выступлений Валя для распространения среди рабочих. Одновременно этот же материал появился и в контролируемых Гугенбергом и Кир-дорфом «Берлинских последних новостях». В начале 1918 г. комитет, возглавляемый Валем, насчитывал 290 тыс. членов, его филиалы распространились по всей стране. 3 марта 1918 г. в Мюнхене слесарь железнодорожных ремонтных мастерских А. Дрекслер организовал «Свободный рабочий комитет за хороший мир». Правда, ему удалось объединить лишь 40 человек. Эта организация стала основой кружка «пивных политиков», послужившего Гитлеру исходным материалом для создания нацистской партии.

На митингах и в печати такого рода организации проповедовали необходимость «немецкого победоносного мира», призванного спасти рабочих от участи рабов англо-американского и французского капитала, подобных индийцам, африканцам и т. д. Отсюда следовало, что и война против стран Антанты носила антикапиталистический характер. Немецкому рабочему пытались привить элитарные и расистские предрассудки. Утверждалось, будто сам факт принадлежности к германской нации ставит его над рабочими других стран, что благодаря этому он автоматически обретает и «свое величие и интеллектуальное превосходство» |2. По мысли Валя, в победившей «Великой Германии» германский рабочий сможет почувствовать себя «бюргером». Ту же самую идею развивал и Дрекслер. Необходимо, полагал он, «облагородить» германского рабочего. Между рабочим и пролетарием должно быть резкое различие. Обученный и оседлый рабочий скорее относится к «среднему сословию». Что же касается крупного капитала, то его представителей нужно взять под защиту, как «работодателей»13. Следует отметить, что такие идеи не нашли отклика у организованного кадрового пролетариата. Их впитывали преимущественно ремесленники и те категории рабочих, которые были вовлечены в крупное фабрично-заводское производство только в годы войны. Вкладывая в понятие «рабочий» мелкобуржуазное содержание, Дрекслер и назвал свою группу в начале 1919 г. Германской рабочей партией. (Отсюда прилагательное «рабочая» перекочевало в название гитлеровской партии.)

Уже с весны 1918 г. Дрекслер был связан с расистско-националистическим «Обществом Туле». Через Дрекслера и ему подобных баварские правые экстремисты надеялись внедриться в «народ». Программа общества была выдержана в мистическом духе, в стиле «фёлькише», его символом стала свастика. Членом «Общества Туле» был литератор Д. Эккарт, будущий духовный ментор Гитлера. В обществе подвизались и различные авантюристы типа А. Розенберга и Р. Гесса.

Робкие «мирные» жесты рейхстага и правительства Бетман-Гольвега, а также перспектива отмены пресловутого прусского избирательного права — все это активизировало крайне правый лагерь, побуждало его к дальнейшей консолидации. Осенью 1917 г. была создана Немецкая отечественная партия, объединившая самые разнообразные реакционные элементы. Д. Штегман считает, что она представляла собой «новое издание Картеля производительных сословий 1913 г. с более широкими целями» и. Основателями Немецкой отечественной партии были Капп и гросс-адмирал Тирпиц. Почетное место среди ее создателей принадлежало Кирдорфу и Гугенбергу. К лету 1918 г., кульминационному моменту своей недолгой истории, эта партия насчитывала до миллиона членов, ей была обеспечена огромная материальная поддержка нромышленно-финансового мира, прежде всего тяжелой индустрии.

Капп, Тирпиц и К° уверяли, что цели новой партии сугубо внешнеполитические: аккумулировать энергию народа для достижения победного «гинденбурговского» мира. Однако на деле создатели Отечественной партии шли гораздо дальше. Они намеревались создать массовый базис для военной диктатуры Людендорфа—Гинденбурга, пытаясь наряду со своими традиционными сторонниками из рядов националистической консервативной буржуазии и мелкобуржуазных кругов привлечь рабочих и служащих. Интересно, что на учредительном съезде партии (24 сентября 1917 г.)  присутствовал В. Валь. Весной в партийное правление был кооптирован член руководства «Свободного комитета за немецкий рабочий мир» столяр Пфейффер. В Отечественной партии подвизался и А. Дрекслер. Правда, в связи с основанием «Свободного рабочего комитета за хороший мир» он официально вышел из партии, но контакты с ней не порывал. На митинге, созванном Отечественной партией осенью 1918 г., Дрекслер обратился к собравшимся с таким призывом: «Граждане буржуа и граждане рабочие, объединяйтесь!». Однако рабочая аудитория ответила ему руганью, а митинг кончился скандалом15.

Вербовочная  кампания   Отечественной   партии   среди рабочих и служащих довольно скоро потерпела неудачу. Дальше   создания   «желтых»   организаций,   связанных   с предпринимательскими  союзами,   дело  не  продвинулось. Тогда  Капп  и  К°  принялись  за дело  с другого  конца. В начале 1918 г. у них созревает план создания такой рабочей организации, которая, будучи самостоятельной по отношению к их собственной партии, могла бы вербовать националистически  настроенных  рабочих,  конкурируя  с социал-демократами. Главным исполнителем этого плана должен был стать В. Геллерт, служащий калийного синдиката в Берлине, выходец из рабочих. До войны он придерживался  национал-либеральных взглядов,  затем стал членом  «Независимого  комитета за  германский  мир»  и «Народного   комитета   за   скорейший   разгром   Англии», присоединился  к   Отечественной   партии.   Капп   добился освобождения Геллерт а от службы в синдикате, чтобы тот целиком мог посвятить себя политической деятельности. Наряду с рабочими в новую партию предполагалось вовлечь и служащих. В феврале 1918 г. был образован подготовительный   комитет   Германской   партии   рабочих   и служащих,  а в  конце марта опубликовано программное воззвание, выдержанное в пангерманском духе; Помимо аннексионистских  требований,   провозглашалась   безоговорочная поддержка Людендорфа и Гинденбурга в противовес рейхстагу и  «неспособным   дипломатам» 16.   Антикапиталистическим настроениям масс был дан выход. Трудолюбивая, созидающая Германия изображалась жертвой  хищнического,  паразитического  капитализма  западных   держав.   Под   непосредственным   влиянием   Каппа были усилены антисемитские ноты, так как, по расчетам реакционных политиков и идеологов, антисемитизм должен был  служить  своеобразным громоотводом для  «истинно германского»,  «созидательного» капитала. Все эти пропагандистские   мотивы   позднее   были   подхвачены   и развиты нацистами. Финансово-промышленный мир приветствовал   Германскую   партию   рабочих   и   служащих, как «поддерживающую государственные устои и дружественную   предпринимателям»17.   Однако    новое   детище консервативной   реакции    оказалось    мертворожденным. В условиях наметившегося революционного подъема рабочий класс и значительная часть служащих игнорировали призывы справа. Очевидным свидетельством провала затеи с Германской партией рабочих и служащих явилось сокрушительное поражение Геллерта на выборах в рейхстаг  по  берлинскому  избирательному  округу в  октябре   1918  г.  Полный  провал  сопутствовал  публичным выступлениям Валя, Дрекслера и им подобных. Хотя первые эксперименты с выдвижением подходящих «людей из народа» закончились   неудачно   в   силу   объективных   и субъективных   причин,   они   стали   источником   ценного опыта для господствующих классов при разработке программных установок и подборе кандидатур в диктаторы. Последней  надеждой германской  реакции  оставалась военная диктатура. Капп и его окружение умоляли Людендорфа создать военное правительство с неограниченной властью. Однако негласный диктатор в тот момент, когда фронт рухнул и нужно было нести ответственность за поражение  Германии,  предпочел ретироваться,  предоставив  «расхлебывать кашу» рейхстагу и кабинету министров.  Впоследствии это даст  ему возможность  сочинить легенду об «ударе кинжалом в спину», который будто бы был нанесен победоносному   войску   революционерами и бездарными политиками.

Нарастание революционной ситуации усилило внутреннюю борьбу в правящем лагере по тактико-стратегическим вопросам. Наиболее дальновидные представители даже крайне правого лагеря начинают осознавать, что нельзя методом репрессий остановить революционный подъем масс. К мысли о необходимости компромисса с социал-демократическими и профсоюзными лидерами склоняется такой авторитетный магнат тяжелой индустрии, как Стиннес. 9 октября 1918 г. он официально вступает в переговоры с профсоюзами. Еще раньше этот путь избрали магнаты электротехнической промышленности — Ратенау и Сименс. Только самые твердолобые, вроде Кирдорфа и Гугенберга, никак не могли примириться с необходимостыо социально-политического маневрирования. Однако поворот к более гибкому курсу был временной, продиктованной чрезвычайными обстоятельствами мерой, он носил чисто тактический характер. При первой же возможности монополистическая буржуазия возвратилась к жестким методам отстаивания своего классового господства.

На базе экстремистского консерватизма в Германии в годы войны ускоренным темпом развивался фашистский потенциал. Если он не был тогда реализован, то главным образом из-за мощной революционной волны, опрокинувшей кайзеровский режим, похоронившей планы создания военной диктатуры. Но этот потенциал не был ликвидирован во время буржуазно-демократической революции 1918—1919 гг. Более того, в результате разгрома революционных сил реакции удалось не только сохранить, но и преумножить его.

Первые всходы семена фашизма дали в Италии, первоначально остававшейся вне сферы военного конфликта. Для того чтобы втянуть ее в войну, реакционным фракциям верхов потребовался рычаг в виде массового внепарламентского движения. Часть правящей верхушки во главе с Д. Джолитти стояла на позициях нейтралитета, понимая, что участие в войне будет для страны непосильным бременем. Но сторонники вступления в войну во главе с А. Саландрой и С. Соннино пошли на сговор со странами Антанты, которые обещали Италии не только возвращение территорий, остававшихся под владычеством Австро-Венгрии, но и новые владения в Адриатике и бассейне Средиземного моря. К этому сводилось содержание секретного соглашения, подписанного в апреле 1915 г. в Лондоне.

Лагерь сторонников вступления в войну — интервенционистов, как их тогда называли,— объединял самые разношерстные элементы. Здесь были, конечно, националисты и футуристы, а также представители социалистов и синдикалистов. Синдикалисты искренне полагали, что участие Италии в войне должно ускорить революционный взрыв. Многих из них интервенционистами сделала непреодолимая тяга к «прямому действию», безудержный, не имеющий четкого социального направления активизм. Это толкало их на сближение с националистами. Интересно, что сами националисты — убежденные поклонники Германии — тем  не  менее присоединились к ее врагам.

В первый период войны они готовы были немедленно выступить на Стороне центральных держав, с которыми Италия была связана тройственным союзом. Так, один из идеологов национализма — Л. Федерцони требовал отказаться от трусливого выжидания, от «позиции гиены» 18. Но после поражения немцев на Марне националисты меняют ориентацию. Сделать это для них было тем проще, что, с одной стороны, они вдохновлялись принципом «священного эгоизма» («Италия превыше всего»), а с другой — свойственный им голый динамизм, культ действия ради действия делал сам факт вступления в войну более важным по сравнению с вопросом, на чьей стороне воевать.

Интервенционизм в значительной степени был инспирирован и раздут сверху, наиболее агрессивными кругами итальянского империализма. Кульминации интервенционистское движение достигло в мае 1915 г., когда и решился вопрос о вступлении Италии в войну. Шумные манифестации, избиение противников, разгром редакций тех газет, которые занимали нейтралистские позиции,— все это крайне нагнетало обстановку, создавало иллюзию воинственного настроя масс. Между тем подавляющее большинство итальянцев войны не хотело. Об этом достаточно красноречиво свидетельствует признание человека, приложившего огромные усилия для того, чобы втянуть Италию в войну. Находясь под арестом после переворота 25 июля 1943 г., дуче признавал, что народ не одобрял войну. Поскольку центром интервенционизма был Милан, то в народе сторонников вступления Италии в войну называли «миланцами». Чтобы избежать мести со стороны товарищей на фронте, солдаты-миланцы скрывали, что они родом из этого города 19.

Свыше 300 парламентариев (из 508) выразили свою поддержку нейтрализму Джолитти. Тем не менее в мае 1915 г. Италия вступила в войну. Интервенционисты, пишет П. Алатри, «составляли тогда ничтожное меньшинство, сумевшее при помощи короны и правительства подавить общественное мнение и его конституционный орган — парламент» 20. Главный глашатай интервенционизма Д'Аннунцио воспевал войну как «созидательницу красоты и мужества». Политике Джолитти, этого «интригана из Дронеро», он противопоставлял новый стиль политической борьбы «с дубинками и оплеухами, с пинками и кулаками», с опорой не просто на кричащую толпу, а на организованные по военному образцу отряды21. «Радужный май» 1915 г., как его восторженно называли те, кто вверг страну в кровавую бойню, явился генеральной репетицией будущего муссолиниевского «похода на Рим». Конечно, далеко не каждый из интервенционистов впоследствии стал фашистом, но практически все главные действующие лица первоначальной фазы истории фашизма были выходцами из интервенционистского лагеря.

«ВЕЛИКИЙ СТРАХ»

Вопреки расчетам буржуазии война расшатала устои ее классового господства, ускорила вызревание общего кризиса капиталистической системы. С октября 1917 г. началась эпоха мировой социалистической революции. Великая .Октябрьская социалистическая революция явилась закономерным результатом мирового революционного процесса и вместе с тем его катализатором, подняв классовую борьбу пролетариата на качественно новый уровень. Для капиталистического же мира эпоха мировой социалистической революции становится эпохой общего кризиса, пронизывающего все буржуазное общество. Но буржуазия изо всех сил стремится затормозить мировой революционный процесс, не останавливаясь перед самыми крайними средствами. Тогда и возникает фашизм — законное детище общего кризиса капитализма.

Это обстоятельство необходимо постоянно иметь в виду, так как буржуазные историки навязывают мысль о том, что своим появлением на политической сцене фашизм обязан не всеобъемлющему, эпохальному кризису буржуазного общества, а лишь послевоенным кризисным потрясениям.

Послевоенное пятилетие, когда капиталистический мир столкнулся с невиданным подъемом революционного движения, представлявшим непосредственную угрозу его существованию, а также годы общего экономического кризиса (1929—1933) были важными этапами в становлении фашизма. Будучи прямыми следствиями общего кризиса капитализма, эти события накладывались на него и усугубляли его действие. С этими периодами связаны две фашистские волны, захлестнувшие прежде всего Европейский континент. Возникновению фашизма, таким образом, способствовали как глобальные, так и локальные кризисные явления. Пытаясь   связать   генезис   фашизма только с последними, буржуазные историки хотели бы затушевать тот принципиальный факт, что капиталистическое общество на стадии общего кризиса постоянно генерирует предпосылки для этого феномена.

Новая эпоха поставила верхи в трудное положение. Никогда еще не приходилось сталкиваться со столь острой угрозой всей системе их классового господства. Необходимо было дать ответ на глубочайшие социально-экономические и политические сдвиги, попытаться затормозить необычайно ускорившийся революционный процесс. Из-за новизны ситуации не всегда срабатывал накопленный за предшествующее время политический опыт. На поиск и выбор социально-экономических и политических решений влияла и определенная передвижка сил в самих правящих верхах.

В годы войны значительно усилились позиции монополистической буржуазии, особенно тех ее группировок, которые были связаны с военной экономикой. Рост могущества монополий происходил как в экономическом плане — за счет концентрации производства и капитала, так и в плане политическом — благодаря внедрению в государственную надстройку. Происходит организационная консолидация буржуазии под эгидой монополистического капитала. В 1919 г. оформилась Итальянская конфедерация индустрии (Конфиндустрия). Ее лидерами стали наиболее могущественные монополисты.- Процесс консолидации германской буржуазии четко проявился в слиянии двух соперничавших объединений в единый Имперский союз германской промышленности (4 февраля 1919 г.). Подобные тенденции проявились и в других странах. Реорганизация, укрепление, централизация предпринимательских объединений — общая черта развития классовой самозащиты и классового самосознания буржуазии. В отличие от довоенного времени эти объединения все более и более превращаются в центры концентрации классовой воли и принятия решений, становятся инструментами в руках узкой прослойки монополистических магнатов.

Острота противоречий между буржуазными политическими партиями Германии привела к тому, что, как отмечает советский ученый Р. П. Федоров, создалось «то незаполненное политическое пространство, в котором разверпулась действительно четко структурированная и централизованная   организация    буржуазии,     абсолютно единая в классовом отношении и стоявшая полностью под влиянием могущественнейших монополистов,— Имперский союз германской промышленности» 22. Аналогичные функции в значительной мере взяла на себя и Конфиндустрия вследствие напряженной борьбы течений, постоянно лихорадившей пестрый и организационно рыхлый лагерь итальянских либералов. Роль монополистического капитала стала более весомой и вследствие того, что война привела к ослаблению главным образом политических устоев буржуазного общества, тогда как экономически крупный капитал заметно усилился.

Отношение монополий к государству в послевоенный период было весьма противоречивым. Современникам иногда казалось, что после войны, как пережитки военного времени, были решительно выброшены за борт различные формы и методы государственного вмешательства в экономику. На самом же деле, несмотря на внешнее возвращение к довоенным принципам, степень необратимости государственно-монополистического развития была чрезвычайно велика. Это очень убедительно показал в своем исследовании американский ученый Ч. Майер. Так, к 1925 г. правительства ведущих западноевропейских стран концентрировали в своих руках и расходовали примерно 20—25% национального дохода, вдвое больше, чем до войны 23. Многих ьводила в заблуждение двойственная позиция монополий по отношению к государству. Монополии были против какой-либо регламентации своей производственной или финансовой деятельности. Они с подозрением воспринимали попытки социального маневрирования, опасаясь за свои материальные интересы. Вместе с тем они желали, чтобы государство выступало в качестве гаранта социальной стабильности, твердо и неукоснительно осуществляло репрессивные функции против трудящихся, обеспечивало порядок на внутреннем рынке и успешную экспансию на внешнем. Иначе говоря, монополисты хотели получать от государства как можно больше, не поступаясь при этом своими интересами. Пройдет еще некоторое время, пока монополии начнут свыкаться с мыслью о необходимости проведения государством общего политического курса даже ценой ущемления интересов отдельных групп или фирм.

В условиях всестороннего общего кризиса, охватившего капиталистический мир после победы Великого Октября,   в   полной   мере   обнаружилась   несостоятельность методов, с помощью которых буржуазия защищала свое классовое господство.

Опыт войны, социальные и политические потрясения послевоенных лет укрепили недоверие монополистического капитала к традиционным формам государственной надстройки. Парламентские порядки, по мнению монополистических кругов, мешали эффективному функционированию государства, поэтому представительную демократию следовало бы заменить каким-либо вариантом авторитарного или корпоративного устройства.

В послевоенные годы в странах Запада становится нормой нарушение принципов буржуазной демократии. Если до первой мировой войны правительства лишь в самых исключительных случаях получали чрезвычайные полномочия, то теперь чрезвычайное законодательство становится обычным делом. Даже в Англии, стране с глубокими демократическими традициями, в 1920 г. парламент принял «Акт о полномочиях правительства при чрезвычайных обстоятельствах». По этому закону правительство получило полную свободу в борьбе с забастовочным движением. Печально знаменитая статья 48 Веймарской конституции давала возможность главе государства в нужный момент перечеркнуть всю буржуазно-демократическую законность. На основе этой статьи правительство осуществляло расправу с революционным движением в 1923 г. Опираясь на нее, престарелый президент Гинденбург 30 января 1933 г. вручил полномочия главы правительства нацистскому фюреру.

Еще в довоенный период наметились тенденции к расширению диапазонов консервативной и либеральной политики обычного типа. Под воздействием Великой Октябрьской социалистической революции эти тенденции обретают более четкие, завершенные формы. Следствием расширения диапазона либеральной политики влево явилось возникновение ее либерально-реформистского варианта на основе союза либеральной буржуазии с реформистским крылом рабочего движения. Тесное сотрудничество между реформистами и правящими классами сложилось в годы первой мировой войны. Именно тогда был заложен фундамент либерально-реформистского блока во многих воевавших государствах. «Война,— писал В. И. Ленин,— ускорила развитие, превратив оппортунизм в социал-шовинизм, превратив тайный союз оппортунистов с буржуазией в открытый»24.

Мысль о необходимости такого союза в послевоенные годы все глубже проникает в сознание представителей различных буржуазных идейно-политических течений. Об этом, например, постоянно говорил один из наиболее искушенных германских буржуазных политиков начала 20-х годов — В. Ратенау. Крупный германский историк и идеолог либеральной Немецкой демократической партии Ф. Майнеке вскоре после Ноябрьской революции пришел к твердому убеждению, что главные ценности буржуазной культуры «могли быть приведены в созвучие с целями социалистов большинства». Его не обманывала сохранившаяся в багаже реформистов прежняя фразеология: «Сегодняшняя социал-демократия большинства гораздо лучше, нежели ее догмы» 25. Лидер Немецкой народной партии, стоявшей на более правых позициях, Г. Штрезе-ман предостерегал, что для буржуазии могут возникнуть серьезные трудности, если «оттолкнуть социал-демократов» 26. Сторонникам вовлечения социал-реформистов в правительственную орбиту были ведущие итальянские политики Д. Джолитти и Ф. Нитти.

Фракции верхов, привыкшие полагаться исключительно на силу, ощущают слабость традиционных методов управления. В стремлении сбить революционную волну, вызванную непосредственным воздействием Великого Октября, они санкционируют насилие в таких масштабах и формах, которые не укладывались в рамки обычных представлений о консервативном типе политики. Как отмечал В. И. Ленин, «империалисты всех стран не останавливаются перед самыми зверскими средствами подавления социалистического движения» 27. Крайней формой реакции в конечном счете и стал фашизм. Правда, это явление не сразу обрело свой собственный облик, теряясь еще в общем реакционном потоке. Тем не менее В. И. Ленин определил социально-политическую функцию фашизма, указал на единство тактических установок фашистов и тех группировок господствующих классов, которые избрали курс на контрреволюционный террор. Фашизм как политический метод становится реальным воплощением нового экстремистского варианта консервативной политики. Однако при всем тесном политическом и генетическом родстве с традиционной консервативной реакцией фашизм представлял собой качественно новое явление, порожденное общим кризисом капиталистической системы.   Из   эпизодически   используемого   средства   насилие превращается в норму общественной жизни, перманентный террор подкрепляется демагогической апелляцией к массам. Насилие было наиболее естественной реакцией верхов на резкое обострение классовой борьбы. Буржуазия, подчеркивал В. И. Ленин, была запугана «большевизмом», озлоблена на него до умопомрачения, и именно поэтому она сосредоточивает внимание на насильственном подавлении большевизма28. Говоря о годах революционного подъема, когда рабочие «повсюду поддались чарам большевизма», итальянский либеральный политик Ф. Нитти делает такое признание: «Как трудно было управлять в то время без кровопролития и сохранять средний курс между реакцией-и революцией!» 29.

Капиталистический мир оказался во власти «великого страха», который в сознании идеологов буржуазии, ее интеллектуальной элиты вызывал историческую параллель с паникой, пережитой феодально-абсолютистским «старым порядком» во времена Великой французской революции. «Наш мир подавлен страхом перед революцией»,— констатировал один из английских комментаторов в 1920 г. В связи с этим он привел слова Б. Дизраэли о том, что «нет более отталкивающего зрелища в мире, чем патриций, охваченный паникой» 30. Это был не только страх перед сегодняшним днем. Его подоплека была гораздо глубже и серьезнее; буржуазия теряет историческую перспективу. В ее рядах становится все больше тех, кто еще только чувством, а кто уже и разумом, воспринимал послевоенную действительность как совершенно новую эпоху по сравнению с довоенной «золотой порой». Главной приметой новой эпохи явились революционные потрясения грандиозного масштаба, она не сулила ничего утешительного господствующим классам. Будущее выглядело достаточно мрачным. Окончательно рухнули наивно-оптимистические позитивистские воззрения, преобладающим мотивом в идеологии и психологии буржуазии Запада становится исторический пессимизм. Основным содержанием «нашего времени», утверждал в начале 20-х годов испанский философ X. Отега-и-Гассет, является процесс смены рационалистической эпохи эпохой разочарования31. «Мы несомненно подошли к тому моменту развития, который прямо аналогичен положению римской плутократии к концу республики»,— писал тогда же В. Парето 32.

В это время на Западе успехом пользовалась книга реакционного немецкого философа О. Шпенглера «Закат Европы». Само ее название стало емкой формулой буржуазных представлений об эпохе. «Необычайный успех книги Шпенглера, которой в 1918—1923 гг. зачитывалась вся Германия,— пишет советский философ В. Ф. Асмус,— не есть успех философский, но прежде всего факт социальной психологии, показатель интеллектуального тонуса определенных общественных групп» 33.

Послевоенное время связано с нарастанием антигуманистических тенденций в духовной жизни Запада. Вспомним Серенуса Цейтблома из «Доктора Фаустуса». Этот герой Т. Манна — воплощение гуманистического начала — испытал после войны потрясение, острый страх перед судьбой, первопричиной которых было чувство, «что завершилась эпоха, не только охватывавшая девятнадцатый век, но восходившая к концу средневековья, к подрыву схоластических связей, к эмансипации индивидуума, к рождению свободы... словом, эпоха буржуазного гуманизма» 34. Если сам Серенус Цейтблом был охвачен ужасом при виде крушения всего, что представляло для него высшую ценность, то многие из тех, кто окружал его, стремились как можно скорее избавиться от «оков гуманизма». Откровенная проповедь насилия, воинствующий иррационализм, решительный отказ от гуманистических ценностей — таковы духовные спутники исторического пессимизма.

 

Складываясь под влиянием политических и социально-экономических процессов, подобное мировосприятие существенным образом влияло на духовный климат, который в свою очередь оказывал сильное обратное воздействие на политическое поведение буржуазии. Исторический пессимизм создавал питательную почву для политического авантюризма, стратегии игры ва-банк. Такого рода настроения, естественно, благоприятствовали консервативно-экстремистским, а не либерально-реформистским тенденциям.

В созданном буржуазией аппарате насилия существенная роль была отведена военщине. Это обстоятельство специально отмечал В. И. Ленин: «...преступнейшая и реакционнейшая империалистская война 1914—1918 годов воспитала во всех странах и выдвинула на авансцену политики во всех,, даже самых демократических республиках именно десятки и десятки тысяч реакционных офицеров, готовящих террор и осуществляющих террор в пользу буржуазии, в пользу капитала против пролетариата» 35. Наряду с официальными звеньями аппарата насилия буржуазия использует всякого рода парамилитаристские организации, вербуя в них демобилизованных военных, взбесившихся от страха перед революцией мелких буржуа, реакционное студенчество, деклассированные элементы.

Наиболее важную роль подобные формирования сыграли в послевоенной Германии. Мысль о создании добровольческой армии для борьбы с революционным движением возникла у германских милитаристов еще до Ноябрьской революции.

Германская военщина в союзе с правыми социал-демократами на деньги монополий осуществила эту идею, использовав новоявленных ландскнехтов для расправы с революционными выступлениями. Кстати, пять миллионов марок пожертвовал на столь важное дело и Ратенау, вскоре сам погибший под пулями этих профессиональных убийц. Добровольческие корпуса (фрейкор), численность которых колебалась от 200 тыс. до 400 тыс. человек, были организованы как воинские части, их командиры сосредоточили в своих руках огромную реальную власть36.

В рядах фрейкора сошлись всякого рода авантюристы, которым был противопоказан мирный образ жизни, уголовные личности, почуявшие возможность дать выход своим человеконенавистническим инстинктам и безнаказанно поживиться за чужой счет. Были среди фрейкоровцев и убежденные враги революции. Свою ненависть к ней они переносили и на тех представителей буржуазии, которые, по их мнению, были слишком либеральными, мягкотелыми. Не только в методах, но и в идеологии фрейкора много общего с нацизмом. В частности, для нее характерны антикапиталистическая фразеология, проповедь «окопного социализма», якобы отметающего всякие классовые антагонизмы. Фрейкоровцы составили костяк нацистских штурмовых отрядов, дали нацизму ядро руководящих кадров 37.

Подобного рода военизированные организации были созданы и в Италии. Крупные предприниматели и особенно землевладельцы формируют специальные отряды для борьбы с революционными рабочими и крестьянами. Элементы, во многом сходные с германскими фрейкоровцами, составляли ядро экспедиционных сил Д'Аннунцио, с одобрения наиболее агрессивных кругов итальянской буржуазии захвативших порт Фиуме (Риека) на Адриатическом побережье Югославии. Многие из тех, кто участвовал в фиумской авантюре, оказались в рядах фашистов. Сами фашисты превратились в существенный фактор политической жизни после того, как стали платными ландскнехтами землевладельцев Паданской долины. Фашистские отряды (скуадры), представлявшие собой организованные по военному образцу подразделения, широко использовали военный опыт. «Наши враги,— писал П. Тольятти, имея в виду фашистов,— ведут войну всерьез. Даже термины, используемые фашистами для определения своих действий, заимствованы у военных. Так, операции у них — фронтальные или обходные —• проводятся в соответствии с методами ведения войны. Фашисты действуют, применяя приемы и методы, которым солдаты и офицеры научились за время войны» 38. Еще в сентябре 1920 г. в циркуляре итальянского генерального штаба воинским начальникам предписывалось рассматривать фашистские отряды «как силу, которая может быть использована против антинациональных, подрывных элементов» 39.

Военизированным орудием реакции в Австрии стал хеймвер. Приход к власти социал-демократов, образование коммунистической партии, революции в Венгрии и Баварии — все это вызвало активизацию крайне правых сил, способствовало созданию организации фашистского типа уже в 1919 г. Хеймвер состоял из зажиточных крестьян, торговцев, предпринимателей. Он был нацелен как на враждебные действия против соседних с Австрией, прежде всего славянских, государств, так и на подавление внутреннего врага, т. е. левых сил. Австрийские капиталисты щедро финансировали хеймвер. Только объединение штирийских промышленников в 1921 г. предоставило в его распоряжение пять миллионов крон 40.

Во Франций в период забастовочных битв 1919— 1920 гг. появились такие организации, как гражданские лиги, департаментские легионы защиты порядка, Ассоциация офицеров запаса и т. д., выполнявшие полицейские и штрейкбрехерские функции. «Великий страх» у швейцарской буржуазии вызвала всеобщая забастовка в ноябре 1918 г. Для борьбы с подобной опасностью возникают военизированные формирования. Из них можно отметить созданный в 1919 г. Швейцарский патриотический союз. На средства норвежских капиталистов в 1920 г. для борьбы с забастовочным движением была сформирована так называемая «Самозащита». В Финляндии такого типа организация называлась «Индустриальный мир». В ее рядах подвизался один из будунгих лидеров финского фашизма В. Косола. У всех этих детищ крупного капитала и военщины фашистский почерк: террористические акции, националистическая и социальная демагогия, отрицающая классовую борьбу во имя «общенациональных» интересов.

Хотя в период революционных бурь 1918—1923 гг. в целом преобладала тенденция к контрреволюционному насилию, буржуазия не отказывалась от гибких методов социально-политического маневрирования. Под натиском революционных сил правящие круги были вынуждены пойти на серьезные социальные и политические уступки. В подавляющем большинстве стран Западной Европы были введены восьмичасовой рабочий день, социальное страхование, коллективные договоры между рабочими и предпринимателями. Из конституций устранялись различные пережитки сословных ограничений. Расширился контингент избирателей, что способствовало втягиванию в политическую борьбу массовых слоев населения.

Комплекс социальных уступок, сближение с социал-демократической верхушкой воспринимались значительной частью буржуазии как сугубо временные меры. Едва успев отразить напор революции,- буржуазия немедленно пыталась отобрать у трудящихся их завоевания. Так, крупный германский промышленник Э. Хильгер в ноябрьские дни 1918 г. радовался тому, что реформистские профсоюзы пошли на переговоры с предпринимателями: «Только благодаря соглашению с профсоюзами мы можем избежать анархии, большевизма, правления спартаковцев...». Но уже через несколько месяцев он, оправившись от испуга, утверждал, что рабочие получили слишком много. Другой промышленный магнат П. Клекнер в 1923 г. заявлял, «что со стороны индустрии было серьезной ошибкой уступить социалистическому влиянию и ввести сокращенный рабочий день...» О. Шпенглер настойчиво убеждал Г. Штреземана, что «можно править вопреки социал-демократам, если вообще  еще можно править» 41. По мнению В. Ратенау, даже представители буржуазно-либерального лагеря в Германии «рассматривали каждый шаг в деле социальной организации как уступку, а не как внутреннюю необходимость» 42.

Еще в большей степени такая позиция характерна для итальянской буржуазии, которая в 1919 г. была вынуждена удовлетворить определенные требования трудящихся, в том числе и согласиться на введение восьмичасового рабочего дня. Концерн «Апсальдо» в 1920 г. выступил против этой уступки под лицемерным покровом заботы о трудящихся — ведь для них сокращение рабочего времени оборачивалось ускорением ритма конвейеров, ростом интенсивности труда. Откровеннее была ассамблея предпринимателей металлургической промышленности, прямо обвинившая правительство в том, что оно нанесло огромный вред индустрии, введя восьмичасовой рабочий день «скорее не политическим мотивам, с целью социального умиротворения, чем по экономическим соображениям» 43.

Особую агрессивность проявляли монополистические группировки, более всего нажившиеся на войне: «Ансальдо», «Ильва» и др. Робкие попытки правительства Нитти ввести поименную регистрацию ценных бумаг, вторгнуться в заповедную область военных прибылей вызвали бешеный гнев сверхбогачей. Их состояния (немалые и до войны) так увеличились за военные годы, что их даже часто называли новыми богачами, нуворишами. Одному из либеральных экономистов тех дней эти энергичные, нахрапистые хищники представляются, в соответствии с терминологией В. Парето, представителями новой элиты, «львами», «спекуляторами», готовыми на самые рискованные авантюры в противовес осторожным «лисам-рантье», предпочитающим спокойно стричь купоны. Если прежде правящие классы использовали насилие эпизодически, чаще для защиты, чем для нападения, утверждает этот наблюдатель, то теперь под влиянием «новой элиты» насилие становится «нормальным средством» 4\ Либерально-реформистскую политику, которую пытались проводить правительства Джолитти и Нитти, они считали слишком мягкой и неэффективной. Самого Нитти иногда называли итальянским Керенским, предсказывая, что его заигрывание с социал-реформистами доведет страну до революции.

Правда, когда испытанный и закаленный в политических переделках Джолитти сменил Нитти на посту премьер-министра, даже у экстремистов первоначально мелькнула надежда, что «человеку из Дронеро» удастся найти решение. Но очень скоро наступило разочарование. Личный престиж Джолитти, как и престиж его метода лавирования и уступок, резко упал в глазах буржуазии осенью 1920 г., когда итальянские предприниматели пережили тяжелые дни. По всей стране трудящиеся занимали заводы и фабрики, устанавливали над ними контроль. И вот вместо того, чтобы как следует проучить дерзких рабочих, осмелившихся посягнуть на святая святых буржуазии, ее частную собственность, «волшебник из Дронеро» вступает в переговоры с реформистскими профсоюзными лидерами. С их помощью Джолитти удалось нейтрализовать ситуацию, но не обошлось и без некоторых издержек: была повышена зарплата, введен законопроект о так называемом рабочем контроле на предприятиях. Хотя уступки были незначительными, промышленники не могли примириться с тем фактом, что Джолитти отказался применить силу. Возмущенные проявлением слабости со стороны правительства, они укрепляются в мысли о необходимости «прямой защиты» своих привилегий и интересов 45

Что подразумевалось под этим, достаточно четко видно хотя бы из дневниковых записей фашиста высокого ранга Ч. Де Векки, одного из четырех квадрумвиров, возглавивших впоследствии «поход на Рим». Туринские промышленники, писал Де Векки, решили создать «антибольшевистскую ассоциацию» во главе с отставным генералом Сетти, которому стали платить регулярное жалованье. В распоряжении ассоциации находились отряды, готовые в любой момент напасть на рабочих. Ими командовал капитан М. Гобби, ставший несколько позже одним из главарей туринских фашистов. Аналогичные меры предприняли и промышленники Милана. По их инициативе был создан «Комитет согласия и действия», в который влились и многие фашисты. Особые усилия промышленники прилагали для вербовки фронтовиков. Как вспоминает тот же Де Векки, заседания ассоциации фронтовиков «подверглись атаке со стороны многочисленных представителей промышленников, которые швыряли тысячные банкноты за то, чтобы мы их защищали» 46. Префект Пизы сообщал, что промышленники надеются осуществить националистический переворот во главе с Д'Аннунцио. В середине октября говорили о военном перевороте, который готовят при поддержке магнатов индустрии генералы Бадольо, Кавилья и Джиардино. Правая печать нагнетала атмосферу напряженности, взывая к чрезвычайным мерам. «В настоящий момент,— писал А. Грамши в октябре 1920 г.,— силы, которые осуществляют террор, хотят превратить его из террора индивидуального в террор, проводимый в государственном порядке; им мало уже безнаказанности, которой они пользуются по милости государственной власти, они сами хотят быть государственной властью» 47.

Нечто подобное тому, что пережили промышленники осенью 1920 г., землевладельцы испытали немного позже, в конце 1920 — начале 1921 г., когда неимущие крестьяне начали занимать необрабатываемые земли Центральной и Южной Италии. Реакция аграриев была мгновенной и еще более решительной. Они прямо берут на содержание фашистские скуадры, успевшие набрать силу после осенних событий. Начинают даже говорить об «аграрном фашизме». Опираясь на новые плацдармы в сельскохозяйственных районах, где они громили и социалистические, и католические крестьянские организации, фашисты набирали силу. Усилилось террористическое давление на промышленные города. На рубеже 1920— 1921 гг. фашизм в Италии становится серьезной политической силой в системе аграрно-монополистической реакции.

В Германии мощное консервативное противодействие было вызвано резким колебанием политического маятника в сторону либерально-реформистского курса. Обстановка обострялась из-за последствий Версальского империалистического мира. Могущественные короли железа и стали лишились сырьевых баз и части предприятий. Они мечтали о реванше и были готовы на любые авантюры, не считаясь с тем, что это могло привести к национальной катастрофе. В одном лагере с ними находились оголтелые милитаристы и остэльбское юнкерство. Они и составляли ту фракцию германских верхов, которую историк из ГДР В. Руге с полным основанием именует «авантюристическо-милитаристской». Ее экстремизм придавал особую остроту как классовой борьбе, так и борьбе группировок правящих верхов.

Неотъемлемым элементом политической жизни 1918—1923 гг. был террор. Политические убийства стали обычным явлением. В первую очередь реакция расправилась с руководителями только что основанной коммунистической партии К. Либкнехтом и Р. Люксембург. Сотни и тысячи революционных пролетариев стали жертвами репрессий. Жертвами экстремистов становились и буржуазные политические деятели, сторонники умеренного или либерально-реформистского курса. В августе 1921 г. члены одной из многочисленных террористических организаций «Консул», бывшие фрейкоровцы Шульц и Тиллессен убили М. Эрцбергера, в качестве министра иностранных дел и министра финансов зарекомендовавшего себя мастером политического и социального маневра. Не прошло и года, как пули убийц из той же самой организации настигли В. Ратенау, министра иностранных дел Веймарской республики.

Авантюристическо-милитаристская фракция непримиримо относилась к Веймарской республике. При этом нужно иметь в виду следующее: хотя среди реакционных кругов были достаточно сильны монархические настроения, возврат к кайзеровскому рейху отнюдь не считался у них категорическим императивом. Более того, бегство Вильгельма II серьезно подорвало престиж династии Гогенцоллернов. «Бегство кайзера,— пишет известный западногерманский публицист и историк С. Хафф-нер,— лишало высшие классы Германии опоры; оно придало грядущей контрреволюции те черты крайнего авантюризма, которые она вряд ли приобрела бы, стань она просто монархическим движением за реставрацию трона» 48.

Хаффнер подметил очень важную с точки зрения генезиса фашизма особенность консервативной реакции в Германии. Правда, известно, что сильные экстремистские тенденции были свойственны германскому консерватизму и до 1918 г. Теперь их дальнейшая эволюция идет в непосредственной связи с формированием фашизма. Концентрированным выражением генетической связи между фашизмом и консервативной реакцией явилось, в частности, крайне правое идейно-политическое течение в Германии времен Веймарской республики. . Представителей этого течения па Западе обычно именуют «революционными консерваторами» или младоконсерваторами. Для них революционность была тождественна экстремизму, поэтому, конечно, правильнее было бы называть их консервативными  экстремистами  или  экстремистскими  консерваторами.

Идеологи этого течения, такие наиболее известные фигуры, как А. Меллер ван ден Брук, Э. Юнг, Э. Юнгер, В. Штапель, Ф. Фрид, Г. Церер и др., представляли лишь верхушку айсберга. Очертить сколько-нибудь определенные границы данного течения чрезвычайно трудно, так как оно не обладало ни программным, ни организационным единством. Но было бы неверно рассматривать его идейную и организационную аморфность только как признак слабости. Благодаря этому «революционные консерваторы» могли оказывать воздействие на различные социальные слои и организации. В распоряжении «революционных консерваторов» находились многочисленные периодические издания. Нельзя недооценивать также роль политических салонов, обществ и клубов, где они задавали тон («Июньский клуб», «Антибольшевистская лига», «Клуб господ» и т. д.). «Июньский клуб» был основан Меллером ван ден Бруком в июне 1919 г.— сразу же после подписания Версальского мира. Первостепенной задачей Меллер ван ден Брук считал объединение всех немцев, независимо от классовой принадлежности, в борьбе за ликвидацию мирного договора, восстановление и расширение позиций германского империализма. Деятельность клуба финансировали такие финансово-промышленные магнаты, как Г. Стиннес, А. Гугенберг, П. Рейш, А. Фёглер.

Консервативные экстремисты вынашивали планы насильственного изменения веймарского статус-кво с помощью «консервативной революции». За этой парадоксальной, бьющей на внешний эффект формулой скрывалось крайне реакционное содержание. Фактически речь шла о контрреволюции. А. А. Галкин следующим образом раскрывает суть «консервативной революции»: «Сам по себе этот термин неудачен. Понятие революция предполагает коренную ломку существующих социально-экономических или политических устоев. Поэтому она не может быть консервативной. Но определенную реальную сторону явления этот термин все же отражает. Действительно, стремление сломать, чтобы сохранить, .свойственно многим движениям крайне правого толка»49. Великолепным образцом «консервативной революции» Меллер ван ден Брук считал муссолиниевский «поход на Рим». Когда же речь шла о подлинных  революциях,  то  он  в прямой полемике с марксизмом заявлял, что они являются не «локомотивами истории», а «великими несчастными случаями». Характерно, что некоторые итальянские фашистские теоретики видели основную миссию фашизма в «консервативной революций» 50.

Идеологические элементы «революционного консерватизма» абсолютно органично вошли в систему фашизма. Название главного идейно-политического произведения Меллера ван ден Брука «Третий рейх», впервые опубликованного в 1923 г., стало ключевым лозунгом нацистов. В 1932 г. Геббельс восторженно встретил выход в свет нового издания этой книги: «Я приветствую распространение столь значительного для идейной истории НСДАП труда» 51.

Все это, конечно, не означает, что между нацизмом и «революционным консерватизмом» не было различий. С точки зрения масштаба практической деятельности, обширности и многообразия социального базиса, крайности политических и идеологических установок нацизм существенно превосходил родственное ему течение. Разногласия объяснялись и тем, что идеологи «консервативной революции» претендовали на роль интеллектуального генштаба реакции. Во время встречи с Меллером ван ден Бруком в начале 1922 г. Гитлер еще смотрел в рот своему собеседнику и говорил ему: «У вас есть все, что отсутствует у меня. Вы разрабатываете духовное оружие для Германии. Я же не более чем барабанщик и собиратель, давайте же работать вместе»52. Что же касается Меллера ван ден Брука, то его коробило от примитивизма «барабанщика». Позднее же нацисты свысока смотрели на своих партнеров, отнюдь не собираясь предоставлять им роль менторов. Впитав чьи-то идеи, нацисты потом выдавали их за свои собственные и не желали афишировать их подлинное происхождение. После установления гитлеровской диктатуры «революционный консерватизм» просто растворился в победившем национал-социализме, что также подтверждает их генетическую близость. Консерватизм нового типа был, таким образом, и сильно действующим ферментом в процессе генезиса германского фашизма, и составной его частью. Это течение в своеобразной форме отразило тенденцию к экстремизации консерватизма, далеко выходящую за собственно германские пределы.

РЕКРУТЫ ФАШИЗМА

Хотя политика господствующих классов является решающим фактором в процессе становления фашизма, нельзя упускать из виду, что и в определенных слоях населения скапливается экстремистский потенциал, который может быть направлен верхами в фашистское русло. Наличие массовой базы — важный признак «классических» вариантов фашизма. Ее основным компонентом были промежуточные категории населения, прежде всего городские средние слои, городская и сельская мелкая буржуазия, люмпен-пролетариат. Высокий накал антикапиталистических, особенно антимонополистических, настроений придавал им большую социальную взрывную силу. Им был присущ свой собственный динамизм, который не всегда укладывался в рамки социально-политической функции фашизма. Массовый базис скорее определял форму, чем содержание фашизма, его внешние черты.

Исходя из внешнего облика, буржуазные историки навязывают представления о фашизме как о «мелкобуржуазном», «среднеклассовом» феномене или даже «народном» движении. Критерий, по сути дела, один — социальный базис, взятый в отрыве от политической функции фашистских движений и режимов. Естественно, что при таком подходе генезис фашизма рассматривается лишь с точки зрения политического поведения определенных слоев населения, главным образом мелкой буржуазии. Отсюда следует, что фашизм возникает как бы в промежуточной зоне между капитализмом и социализмом в качестве некоей «третьей силы». Буржуазные ученые зачастую некритически следуют за пропагандистскими писаниями фашистских идеологов, провозглашавших фашистов поборниками «третьего пути» или «третьей силы». Фашисты, утверждал, например, английский историк X. Кед-ворд, не желали идти ни по капиталистическому, ни по социалистическому пути: «Фашистский синтез был „третьим путем..."»53. «Фашизм был... попыткой среднего сословия, поднимающейся мелкой буржуазии утвердить себя как класс, как новую силу»,— решительно заявляет Р. Де Феличе54.

Серьезные буржуазные историки в наши дни уже не могут отрицать того, что фашистские движения пользовались поддержкой верхов,  с их помощью приходили к власти, что при фашистских режимах монополии получали баснословные прибыли. Однако фашисты и поддерживавшие их фракции верхов изображаются лишь временными политическими союзниками, чьи интересы совпадали на каком-то отдельном участке пути. Связь между собственно фашистскими движениями и реакционными группировками верхов предстает как явление политического, а не генетического порядка. В качестве главного аргумента буржуазные историки обычно ссылаются на массовую базу фашизма как главный признак, по которому будто бы и следует судить о сущности явления, игнорируя его политическую функцию.

Между тем наличие массовой базы — существенная, но не всеобщая черта фашизма. Есть такие его разновидности (например, военный фашизм), для которых массовая база не является неотъемлемым атрибутом. Иногда фашизм создает себе опору в массах уже после прихода к власти (Португалия, Испания). Даже в тех случаях, когда фашистам удается привлечь на свою сторону определенные слои населения (Германия, Италия), это становится возможным лишь благодаря политической, финансовой и духовной поддержке верхов. И фашистские тенденции в верхах, и экстремистские движения с фашистским потенциалом из социально разнородных элементов формировались в едином потоке буржуазной реакции.

Хорошо известные факты из истории главных разновидностей фашизма убедительно свидетельствуют о том, что господствующие классы поддерживают фашистов не только в то время, когда они уже сумели мобилизовать массы, опираясь на собственные силы, но и с момента зарождения фашистских движений. Причем как раз для того, чтобы они решили задачу вовлечения масс в орбиту реакционной политики.

Опыт войны, революции, наконец, капповского путча показал ультраконсервативным фракциям верхов, что при всем их презрении к народу без социальной базы не обойтись. Но удовлетворять реальные интересы трудящихся правящие круги, естественно, не собирались. Приманкой для определенных слоев населения должна была служить националистическая и социальная демагогия. Нужны были новые методы пропаганды и агитации, требовались мастера демагогии, способные воздействовать на эмоции и сознание масс. «Без народного движения ничего не сделать»,— заявлял, например, руководитель созданной в дни Ноябрьской революции «Антибольшевистской лиги» Э. Штадлер55. Даже такой мракобес, как главарь пангермаыцев Класс, признавал в 1919 г., что «все будущее германской индустрии зависит от правильных взаимоотношений между рабочими и предпринимателями» 56. Не только духовная, но и политическая судьба Германии зависела, по словам Меллера ван ден Брука, от того, «обретет ли достаточную силу среди немецких рабочих „национальный элемент"»?

Безусловно, фашисты прилагали отчаянные усилия, чтобы вклиниться в такую массовую социальную сферу, как рабочий класс. На это их нацеливали покровители из правящих кругов. Если фашистам все же не удалось решить эту задачу, то отнюдь не потому, что они мало старались. Именно рабочим была адресована внушительная доза фашистской демагогии. Но классовое чутье, неустанная антифашистская борьба коммунистов сыграли свою роль. Рабочий класс обнаружил наибольший иммунитет по отношению к фашистской заразе.

23 марта 1919 г. состоялось учредительное собрание фашистской организации в Италии. В особняке Миланской ассоциации промышленников на площади Сан-Сеполькро присутствовало, по данным полиции, лишь около 300 человек. Сам Муссолини признавал, что собрание прошло почти незамеченным. На ноябрьских выборах 1919 г. фашисты не сумели провести в парламент ни одного депутата, собрав в Милане из 270 тыс. 4657 голосов. Не помогла и революционаристская фразеология. В газете социалистов «Аванти!», которую некогда возглавлял Муссолини, появилось ироническое сообщение о том, что в канале выловлен разлагающийся труп — политический труп Бенито Муссолини.

Под впечатлением неудачи будущий дуче даже помышлял оставить политику, но могущественные покровители не отступились от неудачника. Основное его орудие — газета «Пополо д'Италиа» на рубеже 1919—1920 гг. получила большие субсидии от крупных фирм, в том числе от концерна «Ильва» 57. Фашисты приобретают все большую уверенность. Уже в январе 1920 г. на страницах «Пополо д'Италиа» видный фашистский идеолог Ч. Росси призывал смело идти против течения и решительно заявить, что «нужно быть консерваторами и реакционерами, то есть выступить против прыжков в темноту   (так  именовалась  подлинная   революция.— П.  Р.), сохранить то солидное, органическое и здоровое, что представляет находящийся у власти социальный класс» 58. Уже на следующих выборах в мае 1921 г. фашисты смогли пробиться в парламент и получить там 36 мест благодаря участию в «национальных блоках». Субсидии промышленников и аграриев, разнообразная помощь со стороны государственного аппарата позволили фашистам значительно расширить свое влияние в стране. Если в ноябре 1919 г. насчитывалось 870 фашистов, то в апреле 1920 г. численность фашистской организации достигла 20 615 человек, а в конце 1921 г.— 217 000. Перед «походом на Рим» фашистская партия насчитывала 322 тыс. человек 59.

Образцы глубокого и всестороннего анализа социальной роли промежуточных слоев, прежде всего мелкой буржуазии, даны в трудах основоположников марксизма-ленинизма и выдающихся деятелей международного коммунистического движения. В них показана социальная двойственность мелкого буржуа, в котором соединяются черты собственника и черты труженика. «Мелкий буржуа...— писал К. Маркс,— составлен из „с одной стороны" и „с другой стороны". Таков он в своих экономических интересах, а потому и в своей политике, в своих религиозных,. научных и художественных воззрениях. Таков он в своей морали, таков он in everything. Он — воплощенное противоречие» 60. Отражением социально-экономической неустойчивости этого слоя являются его колебания между двумя главными антагонистическими классами. «Взбесившийся» от ужасов капитализма мелкий буржуа», по словам В. И. Ленина, легко бросается из одной крайности в другую. Его неустойчивая крайняя революционность имеет «свойство быстро превращаться в покорность, апатию, фантастику, даже в „бешеное" увлечение тем или иным буржуазным „модным" течением...» ".

Особенно ярко это проявилось в 1918—1923 гг. Сначала значительная часть мелкобуржуазных и средних слоев в той или иной мере оказалась причастной к бурным революционным событиям послевоенного времени, с ними она связывала надежды на перемены к лучшему. Но после спада революционной волны и контрнаступления реакции эти политически и психологически неустойчивые слои, разочарованные и не удовлетворенные своей социальной  ролью в  изменившемся мире,  поворачивают  в сторону контрреволюции. При этом нужно иметь в виду, что фашистская контрреволюция искусно прикрывалась псевдореволюционной и антикапиталистической фразеологией. Выступая на расширенном пленуме Коммунистического Интернационала 20 июня 1923 г., К. Цеткин говорила, что немало представителей мелкой и средней буржуазии, чиновничества, интеллигенции первоначально питали симпатии к социал-реформизму и были им обнадежены «па сдвиг мирового значения благодаря „демократии"» 62. Но реформистские вожди, которые отнюдь не собирались посягать на господство крупного капитала, не оправдали надежд промежуточных слоев.

Что касается молодых коммунистических партий Запада, то они не смогли еще на практике в полной мере использовать опыт ленинизма. Сказывалась детская болезнь левизны, мешавшая эффективной реализации установок Коммунистического Интернационала. В материалах Коминтерна неоднократно подчеркивалась необходимость завоевания масс, в том числе и мелкобуржуазных. Так, например, К. Цеткин отмечала, что нужно бороться «за души мелких и средних буржуа, мелких крестьян и интеллигентов — короче, всех слоев, которые вследствие своего экономического и социального положения вступают в постоянно растущее противоречие с крупным капиталом и тем самым —в острую борьбу против него» 63. Но коммунистам не удалось тогда осуществить курс на привлечение промежуточных слоев, причем не только и не столько из-за допущенных ошибок. Дело в том, что мелкой буржуазии и средним слоям в силу их противоречивой социально-экономической позиции трудно осознавать свои реальные интересы, нелегко прийти к пониманию своей объективной роли союзника пролетариата.

Как подчеркивал В. И. Ленин, «мелкобуржуазная масса самим своим экономическим положением подготовлена к удивительной доверчивости и бессознательности...» 64. Само экономическое положение этой категории населения обусловливает особую значимость психологического фактора в ее социальном поведении, большой удельный вес в нем стихийного и бессознательного начала, эмоционального настроя. Отсюда и колоссальная амплитуда колебаний: от трусливой покорности власть имущим до экстремизма как ультрареволюционного, так и ультрареакционного,

Экстремизм мелкой буржуазии и средних слоев не тождествен экстремизму господствующих классов. Экстремизм верхов носит прежде всего политический характер, а экстремизму мелкобуржуазному в значительной степени присущи социально-психологические черты. С точки зрения генезиса фашизма важно отметить, что оба варианта экстремизма питались из одного источника. В самом широком плане — это общий кризис капитализма, в плане более узком, конкретно-ситуационном,— это волна буржуазной реакции, вызванная революционным подъемом 1918—1923 гг., а затем грандиозный кризис 1929—1933 гг. И монополистическую, и мелкую буржуазию сближает общий страх перед социалистической революцией. Своеобразие мелкобуржуазного экстремизма определяется тем, что в нем содержится и антикапиталистический, точнее, антимонополистический заряд. Экстремистские фракции верхов как раз и считали важнейшей задачей фашистских движений введение мелкобуржуазного экстремизма в промонополистическое русло, нейтрализацию его антикапиталистических аспектов. Слияние монополистического и мелкобуржуазного экстремизма и вело к формированию «классических» разновидностей фашизма, опиравшихся на массовую базу.

Экстремистские тенденции в верхах и среди мелкой буржуазии представляли собой явление международного масштаба. Но, естественно, степень их остроты в тех или иных странах определялась национально-исторической спецификой, зависела от того, насколько велика была угроза классовому господству буржуазии, от соотношения сил между сторонниками либерального и консервативного курса, от того, в какой мере пошатнулись позиции мелкобуржуазных слоев. Последствия войны выразились не столько в вымывании мелких предпринимателей, ремесленников и торговцев, сколько в углублении разрыва между этими социальными категориями и крупным капиталом. При незначительном колебании количественного состава мелкой буржуазии быстрее уменьшается ее удельный вес в экономике. На фоне монополистических гигантов мелкие предприниматели и торговцы особенно остро ощущали собственную слабость, испытывали своего рода комплекс социальной неполноценности.

Уровень доходов мелких буржуа все более и более приближается к заработной плате рабочих. Это же можно сказать и о жизненном уровне служащих, количество которых значительно выросло. В Германии в 1913— 1925 гг. средняя зарплата рабочих в промышленности, торговле и на транспорте изменялась в пределах от 1085 до 1825 марок в год, у служащих — с 2000 до 2600. Среднегодовой доход ремесленников и мелких торговцев колебался от 3 тыс. до 4 тыс. марок. Между тем средний размер ежегодного дохода 300 тыс. более крупных предпринимателей, акционеров и руководящих служащих, по данным на 1928 г., оценивался в 25—30 тыс. марок65. Мелкие буржуа и служащие более всего страшились потерять свой социальный статус, пролетаризироваться. Хотя нивелировка материального положения рабочих и служащих шла довольно интенсивно, «пролетариат в накрахмаленных воротничках», по словам германского социолога веймарских времен В. Шенемана, не хотел отказываться от «социальной дистанции по отношению к рабочим» 66.

Особенно болезненные психологические потрясения вызвал крах довоенного мира, казавшегося теперь на фоне революционных потрясений «золотым веком уверенности», в германском «миттелынтанде», т. е. среднем сословии — «конгломерате социальных групп, включавшем мелких рантье, чиновников, мелких предпринимателей, ремесленников и розничных торговцев» 67. Гогенцоллерновский рейх во многом соответствовал их идеалам государственной мощи, авторитета, «твердого порядка». Веймарская же республика ассоциировалась в сознании «миттелынтанда» с социальной нестабильностью, «Национальным позором», подписанием унизительного Версальского мира. На счет Веймарской республики был отнесен и инфляционный кризис. Осенью 1923 г. американский доллар оценивался в 40 млрд. марок, а кружка пива, за которую в 1913 г. платили 13 пфеннигов, стоила 150 млн. марок. Хотя инфляция имела для мелкой буржуазии и положительные стороны, в частности ей удалось расплатиться с долгами обесценившейся валютой, психологический эффект был однозначен: режим, допускающий такие беспорядки, не заслуживает доверия. Правда, «среднее сословие» отнюдь не сразу устремилось в объятия нацистов. Так, на выборах 1920 г. весьма значительная часть средних слоев отдала голоса различным буржуазно-либеральным партиям. Но «миттель-штанд», и в особенности мелкая буржуазия, привыкли полагаться   на   протекцию   государства,   а   либеральный курс предусматривал минимальное участие государства в экономической жизни. Ту часть мелкой буржуазии, которая связывала свои надежды с реформистским социализмом, тоже постигло разочарование. И уже после выборов 1920 г. начинается поправение «миттелынтанда». Кульминация этого процесса пришлась на период кризиса 1929—1933 гг., когда нацистам удалось создать широкий социальный базис из средних и мелкобуржуазных слоев.

В Италии процесс вовлечения аналогичных социальных элементов в сферу влияния фашизма проходил быстрее, так как верхи, разуверившиеся в традиционных методах, раньше делают ставку па фашистов, включают их в партийно-политическую систему. В отличие от германских собратьев у итальянских мелких буржуа не было таких сладких воспоминаний о «славном» довоенном прошлом. Они были более открыты идеям обновления существующих порядков и быстрее откликнулись на призыв фашистов, предлагавших им свою модель «революции».

Италия вышла из войны с растерзанной экономикой. Лира обесценилась в четыре раза, уровень жизни резко упал. В 1919—1920 гг. рабочим удалось добиться некоторого повышения зарплаты. Резко возросла степень их организованности: в четыре раза выросла численность Социалистической партии и профсоюзов. У мелкобуржуазных элементов укрепление политических позиций рабочего класса, его успехи в борьбе против предпринимателей усиливали ощущение собственной слабости, вызывали острую зависть. Это было тем более непереносимо, что на   рабочих   мелкий   буржуа   привык   смотреть   свысока.

Глубокую характеристику позиции мелкой буржуазии, ее духовного состояния дал А. Грамши: «Этот класс, который больше всех возлагал надежды на войну и победу, больше всех потерял в результате войны и победы. Мелкая буржуазия верила, что война действительно будет означать процветание, свободу, материальную обеспеченность, удовлетворение присущего этому классу националистического тщеславия, верила, что война даст все эти блага „стране", т. е. мелкой буржуазии». Однако ее надежды не оправдались: «Оказалось же, напротив, что она все потеряла, что ее воздушные замки рухнули, что она лишилась свободы действий, доведена постоянным повышением цен до самой мучительной нищеты и впала в отчаяние, в неистовство, в звериное бешенство; она жаждет мщения вообще, неспособная в ее теперешнем состоянии разобраться в действительных причинах маразма, охватившего нацию» 68.

Непомерные притязания мелкобуржуазных идеологов и публицистов, их позерство и дешевая риторика напомнили А. Грамши киплинговский рассказ о Бандар-Логах — обезьяньем племени, восхвалявшем себя как наиболее достойное в джунглях. Представители мелкобуржуазного лагеря претендовали на высшую политическую мудрость, историческую интуицию и на «подлинную революционность» 69.

Фашисты искусно играли на эмоциях мелкой буржуазии, льстили ее самолюбию, обещали привести к власти. Среди мелкобуржуазных сторонников фашизма было немало таких людей, кто действительно верил в революционность нового движения, в его антикапиталистические лозунги, видел в нем подлинную «третью силу». Их искренняя убежденность придавала достоверность демагогической по своей сути фашистской пропаганде, адресованной к средним слоям. В этом уже содержались элементы противоречия между политической функцией и социальным базисом фашизма. Это противоречие с особой силой проявлялось в период консолидации фашистских режимов, когда рассеивалась демагогическая пелена и четко проступала сущность фашизма как диктатуры наиболее агрессивных и реакционных монополистических группировок. Более того, после установления фашистских режимов наблюдалось устранение тех радикальных элементов, которые всерьез воспринимали пропагандистскую фразеологию главарей. Один из аспектов пресловутой «ночи длинных ножей» в Германии (30 июня 1934 г.) заключался в ликвидации недовольных штурмовиков, требовавших «второй революции». Муссолини немало хлопот доставили сторонники «второй волны», которых не устраивала политика дуче после «похода на Рим». В фашистской партии постоянно шли чистки. Так, только в копце 20-х годов было исключено не менее 55—60 тыс. человек 70. Во франкистской Испании противоречие между мелкобуржуазными и люмпен-пролетарскими элементами и верхушкой режима нашло отражение во фронте «старых рубашек». Однако, несмотря на противоречия, фашистским главарям удавалось (с разной степенью успеха) сохранять массовую опору, комбинируя  террор с  социальной и националистической демагогией. Корпоративистская пропаганда, стремление растворить социальные различия в широкой категории «рабочие умственного и физического труда», культивирование идей расового или национального превосходства — все это было призвано создать впечатление, что в фашистских государствах будто бы повышается социальный статус и престиж средних слоев. Реальной компенсацией для представителей массовой базы фашизма стали места на нижних и средних ступеньках непомерно разросшегося государственно-административного аппарата.

Когда речь идет о рекрутах фашизма, нельзя не учитывать выходцев из люмпен-пролетарской среды, охотно клюющих на приманку реакции. Буржуазное общество постоянно воспроизводит эту прослойку, пополняющуюся за счет тех, кого оно деклассирует, выбрасывает из сферы производительного труда. По определению К. Маркса, люмпены представляли собой «отребье», «накипь всех классов» 71. В. И. Ленин охарактеризовал их как «слой подкупных людей, совершенно раздавленных капитализмом и не умеющих возвыситься до идеи пролетарской борьбы»72.

Люмпены откликались на призыв реакции в самых ее разнообразных формах — будь то бонапартизм Наполеона III, буланжизм, джингоизм, «черные сотни» и, наконец, фашизм. Подобная среда поставляла фашистам и «фюреров» разного ранга. Молодой Гитлер по своему образу жизни был близок этому паразитарному слою. «Классическим» типом люмпена являлся пресловутый Хорст Вессель, один из главарей берлинских штурмовиков, убитый в пьяной драке, а затем канонизированный в качестве «героя и мученика» нацистского движения. Такого рода люмпенские, а порой и откровенно уголовные элементы подвизались в рядах практически всех фашистских движений. И в наши дни прочно укоренившийся в порах буржуазного общества люмпен-пролетариат служит социальным резервуаром для правых и левых экстремистов 73. Среди фашистов «первого часа» (так обычно именовали тех, кто пришел в ряды движения еще до прихода Муссолини к власти) преобладали представите-. ли средних слоев, мелкой буржуазии, люмпен-пролетарские элементы. Так, на основе данных о составе нацистской партии, хотя и отрывочных до 1923 г., можно судить о ее социальном облике. Западногерманский ученый М. Катер подверг анализу фрагмент списка членов НСДАП на сентябрь-ноябрь 1923 г., включающий 4800 лиц (всего тогда в партии насчитывалось 55 287 членов). На долю низших средних слоев (ремесленники, фермеры, коммерсанты, мелкие чиновники, служащие частных предприятий) приходилось 66% состава, на долю верхних средних слоев (высших служащих, чиновников, лиц свободных профессий) — 11,8%. Что касается пролетариата, то в партии, именовавшей себя «рабочей», он был представлен главным образом провинциальными неквалифицированными рабочими со слабо развитым классовым самосознанием (9,5%) 74.

Данные по фашистской партии Италии более репрезентативны. Имеется список за ноябрь 1921 г., охватывающий 151644 человека (около половины всего состава). Ремесленники и торговцы представлены гораздо скромнее, чем в НСДАП (9,2%), что примерно соответствовало их удельному весу в населении Италии. Правда, подмастерьев тогдашние статистики включили в разряд промышленных рабочих (15,5%). Сравнительно большое количество сельскохозяйственных рабочих (24,3%) объяснялось тем обстоятельством, что фашисты насильственно загоняли в свои ряды членов разгромленных ими социалистических и католических организаций сельского пролетариата. Фашисты нашли немало сторонников среди землевладельцев, II том числе «новых» земельных собственников, т. е. зажиточных крестьян, сумевших за годы войны существенно расширить свои владения (крупные, средние, мелкие собственники и арендаторы — 11,9%). Велик удельный нес государственных и частных служащих — 14,6%, тогда как в структуре населения страны на них приходилось 4—5%. Довольно много и лиц свободных профессий — 6,6% (по стране 5%). Широко представлены студенты и учащиеся старших классов (13%); они чаще всего были выходцами из семей служащих, коммерсантов, землевладельцев и промышленников. Преподаватели составляли 1,1% членов партии (4—5% общего количества этой профессиональной группы в стране) 75. Многие учителя и студенты, вернувшись с фронта, столкнулись с трудностями, а зачастую просто с невозможностью продолжать работу или учебу. Жертвами безработицы стали не только учителя, но и врачи, инженеры, лица других профессий с высшим образованием. Надежды на восстановление прежнего статуса определенная их часть связывала с фашизмом.

Нетрудно уловить различия в социальном составе фашистских партий Германии и Италии, вытекающие из разного уровня экономического развития и социальной структуры двух стран. Хотя и в том и в другом случае велик удельный вес мелкобуржуазных элементов, но у нацистов это главным образом мелкие предприниматели, торговцы, ремесленники, т. е. «промысловое среднее сословие», а у итальянских фашистов, если воспользоваться определением Л. Сальваторелли,— «гуманитарная мелкая буржуазия». Эта разница проявилась, в частности, в большей идеологической подвижности итальянского фашизма, его более пестром по сравнению с нацизмом идейном багаже.

Говоря о психологических  аспектах генезиса фашизма, нельзя пройти мимо того факта, что весьма  значительную и наиболее активную часть фашистского контингента составляли бывшие фронтовики, которых после войны   буржуазное   общество   не   могло   обеспечить   работой 3 и   достатком.    Муссолини    восхвалял    фронтовиков    как «траншейную аристократию», кровью заслужившую право определять   судьбы   послевоенной   Италии.   Фашистская пропаганда внушала фронтовикам иллюзорное представление   о   том,   что   они   будто   бы   являются   той   самой «третьей силой», которая призвана сменить одряхлевшие правящие классы.

Разумеется, не следует преувеличивать успехи фашистской вербовки среди фронтовиков. Многие из них не поддались фашистской пропаганде, а многие, поддавшиеся на первых порах националистическому дурману, вскоре прозрели. Не случайно именно в вооруженных силах возникали первые очаги революционной борьбы, происходили восстания солдат и матросов. Вообще «человек с ружьем» стал ключевой фигурой послевоенных революционных боев. Однако империалистический характер войны порождал также тип фронтовика с психологией и повадками ландскнехтов. Фашисты «первого часа», своего рода «элита», рекрутировались главным образом из участников войны, которые не смогли или не пожелали вернуться к прежнему образу жизни, так как былой статус их не устраивал. Их претензии шли гораздо дальше. Отношение этих людей к буржуазному обществу было двояким. Осуждая и отрицая существующее положение вещей, они не покушались на принципы капиталистического устройства. Их недовольство объяснялось собственной незавидной ролью в буржуазном обществе. Чаще всего это были выходцы из буржуазии или средних слоев, для которых война превратилась в привычное занятие, своего рода ремесло или спорт. Они представляли собой идеальный контингент для авантюр и контрреволюционного террора. Разглагольствования о «траншейной аристократии» льстили их самолюбию и находили у них живой отклик.

Бессмысленное четырехлетнее кровопролитие, послевоенные кризисные потрясения подрывали остатки веры в рациональность окружающего мира. В тщетных поисках выхода, в метаниях между различными крайностями, в стремлении к спокойствию и порядку социальные элементы, лишенные четкого классового самосознания, готовы были пойти за любым сколько-нибудь искусным демагогом.

«Удар кинжалом в спину», «ноябрьские преступления», «версальский позор» — этот набор пропагандистских мифов, распространявшихся в побежденной Германии, призван был объяснить все беды послевоенного бытия. Они выстраивались в простую и, казалось бы, предельно четкую схему: «ноябрьские преступники» нанесли «удар кинжалом в спину» победоносному войску, результатом чего и стал «версальский национальный позор». Версальский мир мрачной тенью лег на Веймарскую республику, которую реакционная пропаганда сделала синонимом национального унижения. Буржуазно-демократический режим по западноевропейскому образцу изображался как чуждая германскому духу, навязанная извне модель. Неприязнь к буржуазной демократии западного стиля усугублялась крахом иллюзий, порожденных широковещательной пропагандой американского президента В. Вильсона, который после выдвижения своих «14 пунктов» и плана создания Лиги наций стал на какое-то время «идолом мещан и пацифистов» 76. Тем более велико было разочарование воодушевленного мещанства, когда из тумана напыщенной проповеднической фразеологии Вильсона вырисовывалась жестокая реальность послевоенного империалистического урегулирования.

Все это относится к Италии почти в той же мере, что и к Германии. Там тоже наблюдалось увлечение морализаторскими проповедями американского президента, и, хотя формально страна принадлежала к лагерю победителей, плоды победы были отнюдь не столь весомыми и сладкими, как это грезилось тем, кто втянул Италию в войну.   Теперь  они   распространяли  среди  итальянского народа миф об «искалеченной», или «испорченной», победе. Националисты и фашисты сделали его ключевым элементом своей пропаганды. Послевоенную Италию они уничижительно называли «Италиеттой», обещая создать Великую Италию на путях империалистической экспансии. Духовный климат послевоенных лет в немалой степени способствовал успехам фашистской агитации среди мелкобуржуазных слоев. Антигуманистические и иррационалистические тенденции, разъедавшие капиталистическое общество, существенным образом повлияли на психологию этих слоев, их политическое поведение. Культ насилия, героя-сверхчеловека, аморальность — все то, что реакционные идеологи проповедовали и раньше, школа империалистической войны внедрила в массовое созна1-ние. Вследствие всесторонней милитаризации общественной жизни, совершенствования системы и методов массовой пропаганды возникают новые возможности для манипулирования сознанием определенных слоев населения в интересах господствующих классов. Невиданная бойня катастрофически понизила ценность отдельной человеческой жизни, породила довольно многочисленную категорию людей, для которых пролитие чужой крови становится обыденным делом. Так благодаря войне реакция получила в свое распоряжение значительный контингент хорошо подготовленных головорезов.

ШКОЛА ДИКТАТОРОВ

Безусловно, как нацизм не был просто гитлеризмом, так и итальянский фашизм не был просто муссолинизмом. Нельзя персонифицировать сложные социально-политические явления. Такой подход весьма распространен на Западе, потому что с его помощью удобно маскировать глубокие объективные предпосылки возникновения фашизма. В западных странах сложилась колоссальная литература о фашистских диктаторах, преследующая и политические, и коммерческие цели. На большинстве такого рода писаний лежит отпечаток дешевой сенсационности, которая обеспечивает успешный сбыт этой продукции. Смакуя пикантные детали из жизни фашистских лидеров, копаясь в недрах их психики, буржуазные авторы пытаются убедить читателей, что именно здесь, в сугубо личностной сфере, следует искать разгадку фашизма. Фашизм предстает не столько следствием определенных   социально-политических   тенденций,    сколько результатом деятельности отдельных личностей.

Действительно,    оформление    фашистских   движений чаще всего связано с конкретными личностями, сам характер этих движений предполагает культ лидеров. Наличие предпосылок фашизма неотделимо от предпосылок появления соответствующего типа лидера. «Случайно ли, что вожаками  фашизма,  как на подбор,   оказались — и оказываются — типы феноменальных подонков: люди без следа совести и морали, хотя бы буржуазной, полуманьяки, полуобразованные (хотя отнюдь не тупые), с садистским уклоном, нередко с уголовным прошлым?» — ставит вопрос  публицист  Э.   Генри.  Он же  дает  четкий  и недвусмысленный ответ: «Нельзя переходить к фашистской или военно-авторитарной диктатуре,  не создавая новый тип государственного деятеля:  тип политика-преступника» 77.   Такие   политики   не   останавливаются   ни   перед какими злодеяниями, массовый террор в сочетании с разнузданной   социальной   демагогией   становится   наиболее характерной чертой их политической практики. Буржуазное общество на империалистической стадии формирует множество кандидатов в фюреры. Но для реализации их устремлений мало одной лишь «воли к власти». Она помогает главным образом взять верх в борьбе с себе подобными. Чтобы создать сильное движение и прорваться к власти, необходима широкая и многообразная помощь со   стороны   господствующих   классов.    Хотя   личность «вождя»  накладывала отпечаток на фашистские движения, но важно отметить, что сам тип лидера во многом определялся  типом  движения,  обусловленным  особенностями   исторического   развития   отдельных   стран.   Там, где    существовала    сравнительно    массовая   социальная база, на роль лидеров лучше всего подходили так называемые «люди из народа». А, например, в Испании с ее архаичной социальной структурой, с мощными консервативными силами, несмотря на попытки отыскать подходящую кандидатуру «человека из народа», главарем фаланги  стал рафинированный  аристократ,   «сеньорито» — X. А. Примо де Ривера.

Политическую биографию Муссолини можно понять лишь в контексте многопланового процесса генезиса фашизма, и в свою очередь его личная эволюция помогает глубже осмыслить суть всего процесса. Обычно буржуазные историки выпячивают значение того периода в жизни Муссолини, когда он находился в рядах социалистического движения, показал себя мастером революционной фразы.

Они всячески обыгрывают тот факт, что будущий главарь итальянского фашизма в молодости слыл «непримиримым революционером». Однако объективный анализ идейно-политической эволюции этого персонажа свидетельствует о том, что он никогда не был подлинным социалистом. Не будет преувеличением сказать, что социалистом Муссолини стал в силу обстоятельств, а фашистом — по склонности и убеждению.

Сын кузнеца и учительницы деревенской школы, Муссолини с детских лет попал в среду провинциальных «социалистов чувства» с сильной анархо-синдикалистской закваской. Таковым был и его отец Алессандро. Своему сыну, родившемуся 29 июля 1883 г., он дал имя Бенито Амилькаре Андреа в честь героя мексиканского освободительного движения Бенито Хуареса и анархистов Амилькаре Чиприани и Андреа Косты. Учительская карьера, открывавшаяся перед Муссолини после окончания училища (оно готовило педагогов для начальных школ) мало привлекала амбициозного юнца. Уже в годы учебы он обнаружил необузданность нрава, стремление верховодить в детских и юношеских компаниях. Из начальной школы его даже исключали за поножовщину. Оставив место школьного учителя в одной из сельских коммун, Муссолини, как и многие итальянцы, отправился искать счастья за границей. С 1902 по 1905 г. он жил в Швейцарии. Подумывал эмигрировать за океан. В бытность свою в Швейцарии Муссолини стал сотрудничать в социалистической эмигрантской прессе. Его писания составили около 40 томов, главным образом газетных и журнальных статей.

По возвращении в Италию Муссолини отслужил в армии (1905—1906 гг.). Затем — вторая неудачная попытка учительствовать. Своими статьями он привлек внимание таких влиятельных деятелей Социалистической партии, как Д. Серрати и А. Балабанова. С их помощью он и начал политическую карьеру. Сначала Муссолини возглавил организацию Социалистической партии в Трентино, затем у себя на родине — в Форли. По-прежнему он тяготел к журналистике. Его трибуной стал форлийский еженедельник «Лотта ди классе» («Классовая борьба»).

Журналистская деятельность для Муссолини была, по меткому выражению итальянского историка Г. Джудиче, «демагогической гимнастикой»78. Будущий основатель фашизма не упускал случая поупражняться в демагогии, стяжав себе репутацию ультрареволюционера. Муссолини был среди тех левых социалистов, которые решительно осуждали Ливийскую войну. Он даже угодил в тюрьму за антивоенную пропаганду. Выйдя из тюрьмы в ореоле мученика, он на съезде в Реджо-Эмилии (июнь 1912 г.) присоединился к левому крылу и сыграл заметную роль в изгнании из Социалистической партии Л. Биссолати, И. Бономи и некоторых других правых реформистских лидеров. Вскоре после съезда, на котором восторжествовали «левые», Муссолини стал редактором центрального органа партии «Аванти!».

Казалось бы, эта цепь событий работает на версию об изначальном «социализме» Муссолини. Однако если проанализировать те мотивы, те идейно-политические установки, которыми руководствовался будущий дуче, то дело предстает совершенно в ином свете. Хотя «социалист», притом ультралевый, Муссолини порой взывал к имени К. Маркса, марксистское учение было ему глубоко чуждо. «О социализме я имею варварское представление,— не без кокетства заявлял Муссолини,— я воспринимаю его как самый великий акт отрицания и разрушения, который когда-либо регистрировала история». Муссолини фактически не отличал марксизм от вульгарного материализма. Вообще его знакомство с трудами Маркса было крайне поверхностным. Весьма сомнительно, полагает Г. Джудиче, чтобы Муссолини знал более двух-трех произведений Маркса. Цитаты он обычно брал из вторых рук, чаще всего у Сореля и сорелиан-цев, из их газетных и журнальных статей. Чего стоит такое высказывание Муссолини: «Благодаря книгам Сореля мы достигли более верного понимания марксизма, чем то, которое прибыло к нам из Германии в неузнаваемом виде»! «Постигая» таким образом Маркса, он зато в подлинниках читал Штирнера, крайний индивидуализм которого Маркс и Энгельс развенчали с убийственной иронией в «Немецкой идеологии», и, конечно же, Ницше. Их взгляды совпадали с умонастроением и характером будущего дуче. «Я прославляю индивидуума. Все прочее не более чем проекции его воли и его ума»,— в штирнеровском духе вещал Муссолини. В себе    самом он видел ницшеанского сверхчеловека. О Ницше им была написана не одна статья. «Нет ничего истинного, все дозволено. Это будет девизом нового поколения»,— так считал Муссолини уже в начале своего жизненного пути. И надо сказать, что он хранил верность этому девизу. К своему 60-летию дуче получил в подарок от Гитлера специальное роскошное 22-х томное собрание сочинений Ницше с проникновенной дарственной надписью фюрера.

Откровенный цинизм, авантюризм, моральная нечистоплотность — все это уживалось у Муссолини с чувством собственной исключительности. «Я ненавижу здравый смысл и ненавижу его во имя жизни и моего неистребимого вкуса к авантюрам»,— изливал он душу очередной любовнице. У Муссолини начисто отсутствовало социальное самосознание. Себе самому он представлялся кем-то вроде свободного художника, оторванного от каких бы то ни было социальных корней. Во время одного из разговоров с Муссолини весной 1932 г. немецкий писатель Э. Людвиг спросил своего собеседника: «Во время поездки в Рим (по приглашению короля после пресловутого «похода на Рим!» —П. Р.) чувствовали Вы себя художником, начинающим творение, или пророком, выполняющим свою миссию?». Ответ Муссолини был кратким: «Художником» 79. Это одновременно и эффектная поза, и отражение асоциальности, и глубокий внутренний авантюризм, тем более опасный, что он не исключал холодного расчета и незаурядной тактической ловкости. Очень близкий ему младший брат Арнальдо говорил: «Следует признать, что в основе характера моего брата иногда обнаруживалось нечто уголовное» 80.

Для Муссолини была характерна тяга к лидерству, стремление повелевать, распоряжаться. На пути к власти он готов использовать любые средства, включая преступные. В то же самое время он в определенных ситуациях предпочел бы беспрекословно повиноваться, уйти от принятия ответственных решений, переложить их тяжесть на плечи других. «Мне нравилась солдатская жизнь. Чувство иерархии соответствовало моему темпераменту»,— вспоминал Муссолини о тех временах, когда ему приходилось отбывать воинскую повинность. Начальство сначала с подозрением встретило человека, имевшего репутацию смутьяна. Но затем, не без гордости говорил Муссолини,   «капитан,   майор и полковник   находили по отношению ко мне слова самой высокой похвалы». И это был тот самый Муссолини, который годом раньше в статье под кричащим названием «Дезертировать!» призывал парализовать чудовище милитаризма. Он возмущался тем, что пролетариат принужден платить кровавый налог, поставляя в казармы своих сыновей. «У вас есть хорошее и верное средство, чтобы избежать позорного военного принуждения: дезертировать!» — обращался он к трудовому люду. Сам же Муссолини, будучи в армии, зарекомендовал себя рьяным служакой. «Все же прекрасно было в траншеях, нужно было только повиноваться»,— признавался Муссолини своему биографу Маргерите Сарфатти в трудный момент послевоенной политической борьбы, когда необходимо было принимать ответственные решения. За трескучей риторикой и вызывающей манерой поведения дуче зачастую скрывались слабость и неуверенность. Элементы мании величия сменялись состоянием абсолютного безволия, депрессии.

Особенности индивидуально-психологического склада Муссолини представляют отнюдь не самодовлеющий интерес. Они помогают понять, почему он был так открыт для восприятия самых разнообразных экстремистских тенденций эпохи. Кроме Штирнера и Ницше, глубокое влияние оказали на него Бергсон и Сорель. Их понятийный аппарат и даже фразеология узнаются в статьях «социалиста» Муссолини. Когда журнал германских социал-демократов упрекнул Муссолини в бергсонианстве, он отвечал, что не находит «прямой несовместимости между Бергсоном и социализмом»81. Бергсонианская апология интуиции, конечно же, не могла не импонировать авантюристическим наклонностям Муссолини. Из синдикалистских концепций Сореля Муссолини быстро извлек их экстремистское ядро, прежде всего идею «прямого действия», не обращая внимания на остальное. Восторженный отклик у Муссолини нашел сорелианский гимн насилию. Он переводит несколько абстрактные положения Сореля на живой, конкретный уровень: «Мое представление о насилии простое, может быть, наивное, примитивное, если хотите, традиционное. Для меня насилие — это явление физическое, материальное, мускульное». В духе Сореля, которого он называл «нашим учителем», Муссолини предлагает «оздоровить» социализм: «Если социализм не желает умереть, он должен набраться смелости быть варварским». Особенно привлекала его сорелианская концепция «мифов». Если марксисты стремились донести свои идеи до сознания масс, раскрывая их рациональное содержание, то Муссолини надеялся повлиять на инстинкты и эмоции толпы с помощью мифологизированных идей. Для триумфа великих идей, утверждал он вслед за своим мэтром, нужно, чтобы «они воздействовали на душу толпы, как мифы» 82. Не случайно Муссолини высоко ценил и неоднократно перечитывал пронизанную презрением к массам книгу Г. Лебона «Психология толпы». «Масса любит сильных людей. Масса — женщина»,— говорил Муссолини, уже будучи диктатором.

Для подвизавшегося в социалистической прессе Муссолини гораздо ближе по духу и стилю были такие журналы, как «Леонардо», «Воче», издания футуристов. Вокруг «Леонардо» и «Воче» группировались молодые литераторы, претендовавшие на роль интеллектуальной элиты. Главными фигурами среди них были Д. Преццоли-ни и Д. Папини83. Журналы знакомили итальянцев с зарубежной литературой, эстетикой и философской мыслью. Кстати, именно из них, а не из первоисточников почерпнул Муссолини представления о модных зарубежных философских учениях, в частности о прагматизме. Уже к началу Ливийской войны группы «Леонардо» и «Воче» обретают ярко выраженный националистический облик. По словам Э. Гарэна, люди из этого круга превратились «в мистиков насилия, мистиков расы, мистиков войны, теоретиков ненависти, адвокатов войны» 84. «Каждый, кто желает узнать самые новые духовные явления и самые глубины современной итальянской культуры, каждый, кто желает в меру своих сил содействовать обновлению итальянской души и подготовить подлинную третью Италию, должен читать „Воче"»,— писал Муссолини. Его мировоззрению было созвучно и футуристское прославление машинизма, силы, воплощенной в образе «мускулистого гиганта», сокрушающего своих врагов. Даже фразеология Муссолини насыщена свойственными футуристам стилевыми оборотами. Постоянные разглагольствования о мускулах, о физической силе были призваны создать вокруг Муссолини ореол молодости, свежести, силы.

В формировании Муссолини-политика существенную роль сыграли и идеи В. Парето. С ним он познакомился довольно рано, будучи в Швейцарии. Муссолини быстро усвоил учение Парето о «циркуляции элит». Уже будучи лидером фашистского движения, он обосновывал свои притязания ссылкой на Парето: «Если правящий класс умирает, необходимо, чтобы... поднялись новые социальные элиты и заменили его» 85. Муссолини явно чувствовал себя паретианским львом, которому предназначено сменить запутавшихся и обессилевших лисиц. Тем более и /родился ар в день Льва (29 июля). Это царственное животное он считал символом своей личности. Став диктатором, Муссолини держал во дворце на виа Рассела клетку с доставленным из зоопарка львенком. Когда тот вырос, его заменили молодой львицей. Один из слуг диктатора был свидетелем такой сцены. Появившись в дворце Киджи после визита в львиную клетку, Муссолини понюхал свои руки и воскликнул: «Запах льва!» 86. В этой сцене весь Муссолини с его самолюбованием, позерством, дешевой претенциозностью.

Духовный мир Муссолини был своеобразным аккумулятором различных вариантов экстремизма, которые затем преломлялись в его пропагандистской и политической деятельности. Правда, экстремизм Муссолини отнюдь не был слепым. Он имел прагматический оттенок. Муссолини прямо ссылался на отца прагматизма, американского философа У. Джеймса: «Прагматизм Уильяма Джеймса также очень помог мне в моей политической карьере. Он дал мне понять, что тот или иной человеческий поступок должен оцениваться скорее по своим результатам, чем на основании доктринальной базы» 87. Но Муссолини явно преувеличивал степень знакомства с учением Джеймса. Скорее всего, кое-какие обрывки он узнал из «Леонардо» и «Воче». Когда американский философ Г. М. Кэллен, автор работ о Джеймсе и Бергсоне, в 1926 г. был принят Муссолини, он надеялся на интересную и содержательную беседу. Однако его постигло разочарование. «Дискуссия о прагматизме,— констатировал он,— закончилась полным фиаско. Совершенно ясно, что дуче лучше знал имя Уильяма Джеймса, чем его учение» 88. Как и во многих других случаях, ссылки на авторитет тех или иных имен должны были придать интеллектуальный оттенок, в известной мере даже облагородить беспринципные политические трюки ,и махинации. «Мы позволяем себе роскошь быть аристократами и демократами, консерваторами и прогрессистами, реакционерами и революционерами,   сторонниками   легальности   и   нелегальщины   в зависимости от обстоятельств времени, места и окружающей среды»,— говорил Муссолини. Подобная политическая всеядность была характерна для него и раньше, однако не проявлялась до поры до времени столь откровенно.

Когда в Италии поднялась волна интервенционизма, Муссолини своим острым политическим чутьем уловил, что пришел его час. Крайнему волюнтаристу и авантюристу, ему было неуютно в рядах Социалистической партии, хотя он и сумел высоко подняться по лестнице партийной иерархии. Но как раз опыт лидерства в партии, чуждой для него, убедил Муссолини в том, что она никогда не станет послушным инструментом для осуществления его честолюбивых замыслов. Состав Социалистической партии, организационные принципы, программа — все это исключало возможность превращения ее в орудие политического авантюриста. Муссолини нужна была организация другого рода, которая слепо и беспрекословно подчинялась бы его воле, невзирая на самые головокружительные повороты политической игры. В значительной мере прав Г. Джудиче, когда он пишет, что предательство Муссолини по отношению к Социалистической партии можно расценивать как логически обусловленный акт верности самому себе89. Предательство Муссолини носило ярко выраженный политический характер. Он порвал с социалистическим движением в тот момент, когда для него открылись иные, более подходящие политические возможности. Следует отметить, что разрыв с Социалистической партией еще не означал немедленного отказа от левацких устремлений. Его представления о революции ассоциировались с войной90.

25 сентября 1914 г. Муссолини в качестве редактора «Аванти!» написал статью «Слово пролетариату», выдержанную в духе линии Социалистической партии на нейтралитет. Но уже 18 октября без согласования с руководством партии, по собственной инициативе, он публикует статью «От нейтралитета абсолютного —к нейтралитету активному и действенному». Отказ от нейтрализма в его истолковании выглядел революционным шагом. «Хотим ли мы — как люди и как социалисты — быть инертными зрителями этой грандиозной драмы? Или не пожелаем ли мы каким-то образом и в каком-то смысле быть ее действующими лицами?» — обращался он к читателям. 24 ноября его исключили из  Социалистической партии.

За ним пошли очень немногие из социалистов. Но Д. Прец-цолини, редактор «Воче», приветствовал то, что «суровая и возвышенная натура Муссолини избавилась от «социалистической наклейки». Националисты, футуристы, революционные интервенционисты из синдикалистского течения — весь этот разношерстный и многоликий лагерь — приняли отступника в свои не столь многочисленные, но крикливые ряды. Впоследствии сам Муссолини, а вслед за ним и фашистская историография изображали вступление Италии в войну как дело рук дуче. Но это явное преувеличение. Муссолини был всего лишь одним из интервенционистских лидеров, причем отнюдь не самым влиятельным. Благодаря репутации ультрареволюционера он помогал поддерживать иллюзии у тех, кто искренне верил, что вступление Италии в войну приближает страну к социальной революции. Кровавая война в изображении Муссолини представала как горнило, в котором выплавляются новые духовные и политические ценности, новая революционная модель Европы.

К Муссолини проявляют интерес правительственные и монополистические круги. С ним устанавливает контакт министерство иностранных дел. Посредником между ним и деловым миром стал болонский издатель Ф. Нальди. Вывшего социалиста субсидируют заинтересованные в интервенции монополии «Эдисон», «Фиат», «Ансальдо» и др.91 Это позволило Муссолини обзавестись собственной газетой «Пополо д'Италиа», первый номер которой вышел уже 15 ноября 1914 г. Деньги поступали и от французского правительства. За миллион франков Муссолини предлагал свои услуги царскому агенту М. Геденштрому92.

23 января 1915 г. в Милане наиболее активные группировки интервенционистов, главным образом синдикалистского толка, объединились в «Фаши (отряды.— П. Р.) революционного действия». Муссолини стал одним из лидеров этого движения, которое действовало совместно с националистами и футуристами. Наконец, 24 мая 1915 г. правительство А. Саландры, используя интервенционистов в качестве рычага давления на парламент и нейтралистские фракции верхов, втянуло Италию в войну. Так война объединила экстремистские тенденции самого   различного   происхождения.   Возник тот сплав, из которого впоследствии   было отпито   собственно фашистское движение.

В лагерь верхов Муссолини влекло, конечно, не элементарное корыстолюбие. Финансовая поддержка монополий и правительств стран Антанты не может полностью объяснить его эволюцию. Имелись причины более глубокого и принципиального характера. Только в сближении с верхами, только в ориентации на буржуазно-аристократическую элиту он видел возможность осуществления своих необузданных амбиций, которые, правда, не сразу обрели четкие очертания. В свою очередь наиболее агрессивные фракции верхов особенно остро ощущали необходимость в экстремистских группировках и организациях, способных привлечь массовые слои для поддержки реакционной политики.

В писаниях и выступлениях Муссолини псевдореволюционная фразеология все более и более уступает месте агрессивному национализму. Летом 1917 г. он был отозван с фронта, чтобы дать новый импульс захиревшей в его отсутствие «Пополо д'Италиа». Укрепляются его контакты с представителями верхов, в частности с военщиной.

Политическая эволюция Муссолини прямо и непосредственно связана с усилением авторитарных, тенденций среди влиятельных военно-промышленных и политических кругов Италии. Муссолини понимал, что такая конъюнктура открывала для него широкие возможности и быстро продвигался навстречу экстремистским фракциям верхов, стремившихся установить диктаторский режим. Дисциплина, иерархия, производительность — эти слова становятся одними из самых обиходных в лексиконе бывшего «ультрареволюционера». Он высоко ставит социальную функцию капитализма. На страницах «Пополо д'Италиа» (7 мая 1918 г.) Муссолини утверждал, что капитализм будто бы претерпел такие трансформации, каких Маркс не мог предвидеть. Теперь капитализм, по уверениям Муссолини, «утратил свой одиозный эксплуататорский характер и приобрел иные функции: он более не накопляет, а распределяет».

Свойственный Муссолини острый политический нюх помог ему распознать ту силу, которая могла быть использована для осуществления реакционных замыслов военщины. Еще 15 декабря 1917 г. появилась его статья под названием «Тринчерокрация»   («Траншейная аристократия»). Ее основная мысль сводилась к следующему: Италия вскоре разобьется на две партии — тех, кто был на войне, в траншеях, и тех, кто там не был. Миллионы трудящихся, «которые возвратятся к бороздам полей после того, как они побывали в бороздах траншей, реализуют синтез антитезы: классов и наций»93. Следовательно, через траншеи пролегает путь к ликвидации классовых противоречий. Но вместе с тем в траншеях формируется и новая элита, «траншейная аристократия», которой принадлежит будущее Италии.

Немудрено, что бывший социалист снискал симпатии капиталистических магнатов, которые высоко ценили его интервенционистскую деятельность и рассчитывали, что он может оказаться полезным в послевоенном будущем. Особенно тесные отношения сложились у него с могущественным концерном «Ансальдо», за годы войны в пять раз увеличившим объем капитала. С декабря 1917 г. на страницах «Пополо д'Италиа» щедро публикуются его рекламные объявления. Результатом поездки Муссолини в Геную, в резиденцию «Ансальдо», явился панегирик концерну как воплощению «величия Италии» на страницах его газеты. 1 августа 1918 г. изменился подзаголовок «Пополо д'Италиа». «Ежедневная социалистическая газета» теперь стала именоваться «Ежедневная газета бойцов и производителей». Муссолини не только фактически, но и формально отмежевался от прошлого, провозгласив своей задачей растворение классовых противоречий в общенациональных интересах. Тем самым он определил свое политическое будущее.

Безусловно, нельзя рассматривать личную эволюцию Муссолини как решающий фактор генезиса итальянского фашизма. Сама она была обусловлена прежде всего глубинными социально-политическими и идеологическими процессами. Присущие Муссолини фашистские задатки смогли созреть и раскрыться благодаря объективным предпосылкам. Среди них решающая роль принадлежит политике тех фракций господствующих классов, которые втянули Италию в войну ради агрессивных захватнических целей, а затем пытались навязать итальянскому народу режим диктатуры.

ПУТЬ В «НАЦИОНАЛЬНЫЕ БАРАБАНЩИКИ»

Политический климат Германии первых послевоенных лет в значительной степени способствовал быстрому вызреванию нацизма. Лейтмотивом тактико-стратегических замыслов реакции была идея диктатуры в самых разнообразных вариациях: от формально конституционной диктатуры на основе пресловутой статьи 48 Веймарской конституции вплоть до диктаторского режима в стиле будущего «третьего рейха». Неудачной попыткой реализовать идею военно-монархической диктатуры был кап-повский путч в марте 1920 г. Отрядам фрейкоровцев во главе с Лютвицем и Эрхардтом удалось занять Берлин, покинутый президентом и правительством. Главари путча, за спинами которых стоял сам генерал-фельдмаршал Э. Людендорф, провозгласили рейхсканцлером В. Каппа. Через несколько дней это самозванное правительство пало под напором всеобщей забастовки, проведенной по призыву коммунистов. Однако реакция продолжала вынашивать планы создания диктаторского режима. Большие надежды возлагались на главу рейхсвера генерала Секта, отказавшегося выступить против путчистов. Важные организационные и пропагандистские функции выполнял Пангерманский союз.

В 1921 г. он принял специальный «план действий» по установлению диктатуры. Его первой и непосредственной целью являлась пропагандистская деятельность по популяризации идеи диктатуры.

Ключевой фигурой среди тех, кто выступал за авторитарное решение, бесспорно, был промышленный король Г. Стиннес. «Самый могущественный человек в Германии — Стиннес. Когда я обдумываю нашу длинную беседу, он кажется мне и одним из опаснейших людей в мире»,— таково впечатление посла США, в беседах с которым Стиннес, стремясь заручиться поддержкой Англии и США, видимо, раскрыл свои карты94. Диктатура, которую планировал Стиннес, основана на запрете забастовок, введении десятичасового рабочего дня и строжайшей военной дисциплины на предприятиях.

Во время революционного кризиса осенью 1923 г. планы Стиннеса воплотились в проекте директории, т. е. коллегиальной диктатуры из монополистов, профессиональных военных и дипломатов. Во главе директории должны были стать директор концерна Стиннеса Ф. Мину и командующий рейхсвера генерал Сект. Активно ратовал за директорию О. Шпенглер, метивший на пост прусского министра просвещения. Люди Стиннеса поддерживали контакты с баварскими реакционерами, готовившими поход на Берлин. Показателем степени экстремизма подобных планов может служить и тот факт, что даже генерал Сект кое-кому из поборников диктатуры показался недостаточно твердой личностью. Были планы заменить его генералом Берендтом или генералом Рейнгардтом. А лидер пангерманцев Класс на всякий случай даже принялся готовить покушение на Секта.

Само понятие «диктатура» в лексиконе реакционеров было нераздельно связано с прилагательным «национальная». В ходе беседы с американским дипломатом Г. Стиннес говорил о том, что необходимо найти диктатора, человека, который «должен говорить на языке народа». Правда, с точки зрения Стиннеса, было бы все-таки лучше, чтобы диктатор принадлежал к буржуазии. Для Меллера ван ден Брука такой проблемы не существовало: «Нам нужен... прежде всего народный вождь; принадлежит ли он к демократическому или аристократическому типу, типу Мария или Суллы,— это вопрос маловажный» 95.

Буржуазии требовались и «сильные личности», и «национальные барабанщики». Большое внимание уделялось специальной подготовке пропагандистских кадров. Через разного рода кружкии курсы решались одновременно задачи поиска, отбора и обучения. Так, уже летом 1919 г. ефрейтор А. Гитлер попал в систему политической пропаганды баварского рейхсвера.

Вскоре Гитлера зачислили на курсы, организованные начальником отдела пропаганды баварского военного округа капитаном Майром. Будущих пропагандистов рейхсвера просвещали главным образом преподаватели Мюнхенского университета, причем лишь те, кто пользовался доверием военщины. Преподававший на курсах консервативный историк К. А. Мюллер заметил ораторские способности одного из слушателей и обратил на него внимание капитана Майра. Тот включил новичка в состав полковой агитационно-просветительной команды. Так Гитлер получил звание офицера-пропагандиста. Темы его выступлений вытекали из пропагандистского набора   милитаристско-реваншистской   реакции:   осуждение «версальского позора», «ноябрьских преступников», нанесших «удар кинжалом в спину» победоносному войску, разоблачение «всемирного еврейско-марксистского заговора». Гитлер активно использует только что обретенное на курсах «идейное богатство». Майр был в восторге от своего подопечного и счел возможным дать ему более серьезное поручение. Баварский рейхсвер искал такую политическую организацию, которая обеспечила бы ему определенную массовую поддержку. И вот по заданию Майра Гитлер 12 сентября 1919 г. очутился на собрании организованной А. Дрекслером Германской рабочей партии. Ему вручили членский билет № 555. Для того чтобы производить более внушительное впечатление, руководство этой организации начало нумерацию членов с № 501. Гитлер впоследствии утверждал, что ему якобы принадлежит членский билет № 7. Из этого должно было вытекать, что он относится к «отцам-основателям» Германской рабочей партии (ДАП), прямой предшественницы НСДАП 96.

Какое значение придавали реакционные верхи кандидатам в «национальные барабанщики», говорит тот факт, что «безымянный ефрейтор» очень скоро стал известен главарям экстремистского консервативного лагеря. В 1920 г. Гитлер был принят Классом. Лидер пан-германцев бережно пестовал даже еще хилые ростки любого проявления экстремистской реакции, в том числе и делавшую первые шаги нацистскую партию. Когда лидер ганноверских нацистов Б. Венцель в начале 1923 г. просил у Гитлера санкцию на получение миллиона марок от пангерманцев, тот ответил, что было бы еще лучше получить не один, а десять миллионов. Ведь это «источник, из которого и я частично черпал средства. Политически все мы стоим на плечах Пангерманского союза» 97.

При посредстве капитана Майра Гитлер попал в поле зрения Каппа. Во время капповского путча Майр посылал Гитлера и его духовного наставника Д. Эккарта в Берлин в качестве эмиссаров от баварских путчистов. Но Гитлер и его спутник опоздали, к их прибытию путч успел провалиться. В сентябре 1920 г. Майр сообщал нашедшему убежище в Швеции Каппу о подготовке к новому выступлению, причем его ударной силой должна была стать нацистская партия, как «организация национального радикализма». Эту партию Майр считал своим творением. Он считал также своей заслугой то, что ему удалось «поставить на ноги несколько дельных молодых людей». Один из них — «герр Гитлер... становится движущей   силой,   народным   оратором   первого   ранга»98.

Если Муссолини, рано вступивший на политическую стезю, пришел к политическим убеждениям фашистского толка уже во время первой мировой войны, то Гитлер был втянут в политику контрреволюционной волной первых послевоенных лет. В самой личности Гитлера, в том, что именно он стал лидером нацистской партии, можно обнаружить особенности германского варианта фашизма, но такие особенности, которые отнюдь не ставят под сомнение его общность с другими разновидностями этого международного явления.

Фактическая сторона биографии «национального барабанщика» весьма прозаична и не содержит каких-либо признаков «предначертания». Он сам всячески стремился окутать густой пеленой свое прошлое, чтобы его восхождение к власти выглядело как неожиданный взлет кометы. Основным источником сведений о раннем периоде его жизни является «Майн кампф», а также воспоминания очень немногих людей, с которыми он какое-то время поддерживал контакт. Вообще ему были чужды обычные человеческие привязанности, дружеские чувства к кому бы то ни было. Единственный, кто мог притязать на сомнительную честь считаться другом его юности, был А. Кубичек. С ним Гитлер вместе снимал комнату в Вене, и тот мог восторженно внимать его многочасовым монологам. С другим своим приятелем венского периода, Ханишем, Гитлер поссорился из-за того, что тот продал нарисованные им акварели не за 50, а за 10 крон, и затем выдал его полиции, так как у Ханиша не было документов на право жительства. Когда нацисты оккупировали Австрию в 1938 г., Ханиша было приказано убить. Круг лиц, способных сообщить сведения о молодых годах будущего фюрера, крайне ограничен. Что же касается такого источника, как «нацистская библия» — «Майн кампф», то он не отличается достоверностью.

Гитлер создавал миф о «бедном мальчике», который, несмотря на постоянные трудности и невзгоды, благодаря силе воли и дарованиям пробился к высотам политической жизни. В угоду этой легенде он не постеснялся очернить собственного отца, изобразив его семейным тираном и пьяницей.

На самом деле семья жила в достатке, в собственном доме. Жизнь в этом доме отличалась буржуазной солидностью и размеренностью. Тем не менее в «Майн кампф» Гитлер изобразил себя несчастной жертвой отцовского произвола, причем престарелый отец представлен алкоголиком и деспотом, измывающимся не только над ребенком, но и над молодой беззащитной женой.

Как раз эти страницы гитлеровской писанины стали настоящим кладом для психоаналитиков, усматривающих в них прямое отражение «эдипова комплекса». На самом же деле конфликты Гитлера с отцом возникали, видимо, из-за плохой учебы в школе. Уже тогда обнаружилась его неспособность к регулярному и систематическому труду.

Гитлер представил дело таким образом, что его плохая учеба была реакцией протеста против намерения отца сделать из сына такого же ограниченного чиновника, каким был он сам. Очередной ложью «Майн кампф» было утверждение, что ее герой бросил школу из-за конфликта с отцом. (Отец умер в 1903 г., а Гитлер оставил школу в 1905 г.) Безвольная больная мать не смогла заставить сына учиться. Недоросль-недоучка решает посвятить себя искусству, но его попытка попасть в художественную академию кончилась полной неудачей. Его рисунки были признаны слишком слабыми, а последовать доброму совету и переключиться на архитектуру он не мог: не было законченного школьного образования. Вскоре умерла мать, и Гитлер окончательно перебрался в Вену.

Начались годы бесцельного и бессмысленного существования. Впоследствии Гитлер назовет их годами «нужды и отчаяния». Он похвалялся тем, что как личность был «сформирован не университетским образованием, а жесточайшей школой жизни, нуждой и нищетой». Это очень созвучно с декларациями Муссолини, но у Гитлера еще меньше для этого оснований. Великовозрастный бездельник получал сиротскую пенсию, ему досталась часть родительского наследства, а затем кое-что перепало от умершей тетки99. В общем, в его распоряжении было от 80 до 100 крон в месяц, т. е. сумма, примерно равная жалованью среднего чиновника. Его жизнь состояла из бессмысленного шатания по Вене, постоянных посещений оперного театра, куда его привлекали главным образом оперы Вагнера, Единственым же его занятием было писание акварелей, которые он без особого успеха сбывал через посредников.

Зато он преисполнен сознания своей исключительности. Пока его притязания связаны со сферой искусства. Шатание по городу выглядит как изучение архитектуры. Не зная музыкальной грамоты, он берется сочинять оперу. Его политические взгляды формировались под влиянием дешевых популярных брошюр крайне националистического толка. Их издавал убежденный расист и антисемит Ланц фон Либенфельс под грифом «Остара» (таково имя древнегерманской богини весны). Еще с начальной школы Гитлер впитал пангерманские идеи и откровенно презирал австро-венгерскую монархию, где большинство принадлежало не немцам, а славянам и венграм. Он даже укрывался от службы в австро-венгерской армии.

Интеллектуальному уровню недоучки с большими претензиями и резко выраженными предрассудками вполне соответствовало крайне примитивное объяснение всех мировых проблем борьбой рас, фанатичная проповедь превосходства «арийской» расы и ее права па господство, решительное отрицание гуманистических ценностей, воспевание насилия.

Расизм, антисемитизм, вульгарный социал-дарвинизм — все это было впитано Гитлером не столько из литературных источников, сколько из обыденной жизни, из атмосферы захудалых кафе, где подвыпившие мещане решали судьбы человечества. Мирок, в котором обитал Гитлер, был густо насыщен миазмами антигуманизма, иррационализма, воинствующего национализма. Все это «идейное богатство», обретенное им в венский период, стало «гранитным фундаментом», на котором позднее выросло уродливое здание нацистской идеологии. Мелкобуржуазные страхи, комплексы, предрассудки причудливо преломлялись в психологии незадачливого недоросля. Свою личную неустроенность проще всего было объяснить засильем неких мистических сил, всегда стоявших на пути вагнеровских героев.

По отношению к рабочим он испытывает чувство превосходства: «Моя одежда была еще приличной, выражался я литературно, вел себя сдержанно»,— подчеркивал он, когда говорил о столкновении с рабочей средой во время своей единственной попытки подработать на стройке. Гораздо позднее, накануне первого крупного политического успеха на выборах в сентябре 1930 г., Гитлер, раздосадованный верностью рабочих своим партиям, высказался еще резче и откровеннее: «Вы видите, что огромная масса рабочих не желает ничего другого, кроме хлеба и зрелищ, ей чуждо понимание каких-либо идеалов и мы никогда не могли бы рассчитывать на привлечение рабочих в значительном масштабе».

Гитлер был недоволен буржуазным миром, но это недовольство неудачника, а отнюдь не революционера, каким часто пытаются изобразить его представители буржуазной историографии. Источником подсознательно впитываемого политического опыта служила для него деятельность венского бургомистра К. Люэгера, лидера Христианско-социальной партии. Он восхищался его демагогическим искусством, тактической ловкостью, которые, казалось, могли заставить людей забыть о своих особых классовых интересах. Апеллируя к «маленькому человеку», Люэгер умел привлечь на свою сторону и мелких буржуа, и служащих, и рабочих-католиков, что придавало ему авторитет в глазах верхов.

Страницы «Майн кампф», где речь идет о формировании политических убеждений ее автора, поражают теоретическим убожеством. Он схватывал те или иные элементы немецкой буржуазной идеологии, не вникая в их структуру. Его внимание поглощено лишь «вопросами организации идей, их способностью мобилизовывать массы» 100. Навсегда врезалась в его память случайно увиденная массовая демонстрация венских рабочих, организованная социал-демократами. Он инстинктивно почувствовал, какая мощь заключена в этих многотысячных шеренгах. Но впечатляющее шествие рабочих интересует его только с одной точки зрения, какими методами удалось собрать воедино такую массу. Отсюда его восхищение теми, кто умел оказывать сильное воздействие на окружающих, будь то Люэгер или же ловкая аферистка, сумевшая обманом распространить негодное средство для ращения волос. Как и Муссолини, ему свойственно глубочайшее презрение к массам, которое даже выражалось в сходных формулировках, отдающих ницшеанством вульгарного пошиба: «Психика широких масс нечувствительна для всего половинчатого и слабого. Подобно женщине... масса больше любит того, кто властно требует, чем того, кто просит...»101 Нежелание  слуйтать в  австро-венгерской  армии пбд-толкнуло Гитлера к переезду в Мюнхен. Первую мировую нойну он воспринял как выход из бесцельного существования. Гитлер полностью во власти «духа августа 1914». Уже  3  августа  он  отправил письмо  баварскому королю с просьбой о зачислении в армию. Служить ему пришлось в качестве ординарца в 16-м баварском резервном пехотном полку. Казалось бы, армия с ее строгой дисциплиной будет  неподходящим  местом для великовозрастного  бездельника. Но именно в армии, где все было предопределено и расписано, где не нужно было думать о завтрашнем дне, где все решения принимало начальство, Гитлер нашел   удобное   пристанище.   Он   исправно   нес   службу. Однополчане не любили его за то, что служба переходила у   него   в   выслуживание.   Ему   достался   большой   набор наград, но по этому поводу даже его друг Э. Рем говаривал, что в окопах награды достаются труднее, чем в штабе. Дальше ефрейтора его все-таки не продвигали, так как, но    мнению    начальства,    будущий    фюрер    не    обладал «командирскими качествами» 102.

Политическое пробуждение Гитлера начинается в конце   войны,   когда   кайзеровское   войско   утратило   былой ореол славы, когда замаячил призрак поражения, когда окончательно испарился «дух августа 1914». Для ревностного   служаки   это   было   страшным   ударом.   Он   ищет виновных в том, что немцы утратили единство. Венский опыт незамедлительно  подсказывает   ответ:   конечно   же, «еврейские   отравители народа».   Такая могучая и опытная  в  военном  деле  нация,  как германская,  просто  не могла проиграть войну на полях сражений. Кроме того, причины  поражения  кроются и  в  искусной  пропаганде противника. Наряду с венским корифеем демагогии Люэге-ром   Гитлер   высоко   ставит   пропагандистское   искусство Ллойд Джорджа, Клемансо, а затем и Вильсона. Из этого следовали  выводы  о  роли  пропаганды  как  важнейшего фактора  в   жизни  народов, о  необходимости  обращения к самым широким массам, рассчитывая не на интеллект, а на эмоции. Представление о том, что Германия проиграла   войну   в   силу   невоенных   обстоятельств,   позволило Гитлеру немного позднее выдать легенду об «ударе кинжалом в  спину»  за свою  собственную,  тем более что в качестве виновников всех бедствий   выступали  «ноябрьские преступники» — категория, очень удобная благодаря своей емкости и неопределенности.

Уже тогда Гитлер начинает помышлять о политической деятельности. После Ноябрьской революции отряды фрейкора и рейхсвера беспощадно расправлялись со всеми, кто был заподозрен в сочувствии к Баварской советской республике. Гитлер включился в работу комиссии по расследованию дел лиц, замешанных в революционных событиях. Он опять старательно выслуживается перед начальством, становится активным участником охоты на «красных». Так водоворот контрреволюции подхватил ранее аполитичного деклассированного мелкого буржуа и бросил его в лагерь экстремистской реакции.

Мы уже говорили, как Гитлер попал в сферу пропагандистской деятельности баварского рейхсвера и по его заданию вступил в Германскую рабочую партию А. Дрекслера. Вместе с ним в эту организацию вступают профессиональные военные из разряда ландскнехтов — авантюристов с опытом войны и контрреволюционного террора. Из 193 человек, упомянутых в самом раннем списке партии (осень 1919 г.),— 4 офицера, 8 унтер-офицеров и 12 солдат. Не менее 20% всех членов партии так или иначе связаны с рейхсверомш. «Без войска,— признавал Гитлер,— нас всех здесь не было бы. Мы все вышли из этой школы». Не случайно именно Бавария стала колыбелью и первоначальным плацдармом нацизма. После разгрома Баварской республики здесь окопались многочисленные формирования «черного рейхсвера», «национальных союзов», «организаций самообороны» и т. п. Баварские реакционеры самодовольно называли свою вотчину «ячейкой порядка» в противовес «греховному Вавилону», т. е. революционному Берлину.

Посланец рейхсвера, Гитлер сразу же взял в свои руки пропагандистскую работу Германской рабочей партии. Нужно было решать главную задачу, поставленную командованием — завоевание масс. Особенно актуальный характер она приобрела после провала капповского путча.

В феврале 1920 г. партия обзавелась программой. Пресловутые «25 пунктов», принятые на собрании в пивной «Хофброй», были выдержаны в духе пангерманизма и геополитики: объединение всех немцев в Великой Германии, колонии для того, чтобы разместить избыточное население, и т. п. В них явно ощущается влияние  «фёлькише». Такие пункты, как «уничтожение процентного рабства», муниципализация больших универсальных магазинов, земельная реформа, рассчитаны на мелкобуржуазные элементы города и деревни. В стиле дешевой мещанской патетики звучало положение о том, что «общее благо выше личной выгоды». В целом мелкобуржуазный экстремизм «25 пунктов» в отличие от первой программы итальянских фашистов не прикрыт псевдореволюционной фразеологией.

Вскоре партия сменила вывеску. Она стала именоваться Национал-социалистской рабочей партией Германии. Термин «национал-социализм», однако, не был изобретением Гитлера и К0. Уже князь О. фон Бисмарк удостоился звания первого национал-социалиста за введенное им социальное законодательство. Понятие «национальный социализм» фигурировало и в писаниях основателя сионизма Т. Герцля. О национальном социализме, противостоящем социализму интернационалистическому, мечтали в довоенное время либералы во главе с Ф. Науманом. Хотя идеологи этих идейно-политических течений вкладывали различный смысл в понятие «национал-социализм», общей чертой всех его истолкований являлась враждебность марксизму, подлинному научному социализму. Еще в начале XX в. в Австро-Венгрии возникла Австрийская национал-социалистская партия, занявшая по отношению к рабочим других национальностей этой лоскутной империи враждебную позицию. От австрийских национал-социалистов заимствовано дополнение к названию партии, отразившее прежде всего антимарксистскую направленность гитлеровской организации, поскольку именно марксизм отождествлялся с интернационализмом. В то же время   нацисты   спекулировали   на   популярности   идей социализма.

Гитлер быстро прибрал к рукам творение Дрекслера и взял курс на превращение «кружка пивных политиков» в массовую партию. Хотя в Мюнхене, где в то время существовало 49 партий и где, по словам одного из современников, насчитывалось с дюжину кандидатов в бисмарки и столько же кандидатов в наполеоны, трудно было выделиться, Гитлеру удалось обратить на себя внимание. Своим экстремизмом он стремился подавить и противников, и конкурентов в собственном лагере. «Чтобы вести нашу борьбу, нам нужно насилие... Пусть другие... рассиживают в своих клубных креслах, мы хотим вспрыгивать на пивные столы»,— истерически вопил главарь нацистов. Драками и побоищами на улицах и в пивных нацисты стремились доказать свою боеспособность тем, кто стоял за их спиной. Покровительство рейхсвера помогло им в создании специальных военизированных отрядов СА (Sturmabteihmg). Костяком их стала бригада Эрхардта — главная сила капповского путча. Ее командир вынужден был скрываться после организации серии террористических актов. Через посредство Рема летом 1921 г. бригада поступила в распоряжение Гитлера.

Гитлером заинтересовываются те, от кого зависели судьбы Германии. Он неоднократно выступает перед избранной публикой в «Национальном клубе», среди членов которого магнаты индустрии и аристократы Гуген-берг, Кирдорф, Стиннес, барон фон Вангенхейм, граф фон Калькрейт, Э. Ольденбург-Янушау и др.104

С начала 20-х годов Гитлер получал финансовую поддержку не только от баварских нотаблей и рейхсвера. Средства поступали от магнатов индустрии и аграриев из разных районов Германии. Когда страна оказалась в тисках военно-инфляционного кризиса и марка катастрофически обесценилась, нацисты получали субсидии в твердой валюте. У них нашлись покровители и среди зарубежных крайне реакционных кругов, в частности в Финляндии, Швеции, Швейцарии, США, Франции, Чехословакии и т. д. Трудно и, наверное, практически невозможно получить исчерпывающее представление о субсидировании нацистской партии. Бывший имперский казначей Ф. К. Шварц уверял, что важнейшие документы были уничтожены в канун падения Берлина. Но и тех данных, которыми сейчас располагают историки, вполне достаточно, чтобы судить о том, кто вскармливал фашизм. Конечно, было бы упрощением сводить проблему взаимосвязи фашизма и монополий к перечислению того, кто, когда и сколько платил. Именно такой примитивный подход пытаются без всяких на то оснований приписать марксистам буржуазные историки. В действительности марксистско-ленинская историческая наука стремится раскрыть характер взаимосвязи между фашизмом и монополистическим капиталом во всем его многообразии. Роль господствующих классов в генезисе фашизма вырисовывается в полной мере лишь в контексте политических, социально-экономических    и    духовных     процессов,     присущих буржуазному   миру   в   период   общего    кризиса   капитализма.

Что касается нацистской партии, то, несмотря на производимый ею шум, в начальный период своего существования она была еще довольно слабой. Как признавал на процессе по поводу «пивного путча» 1923 г, видный нацист Фрик, баварским властям ничего не стоило подавить ее. Почему это не было сделано? Ответ на этот вопрос имеет большое значение для понимания генезиса германского фашизма. Дело в том, что для властей нацисты — «ядро обновления Германии». Еще определеннее высказался тогда же министр юстиции, убежденный консерватор Гюртнер, назвавший нацистов «плотью от нашей плоти». Становление нацизма и политическая карьера его лидера неотделимы от политики правящих кругов.


Архив хитов двадцатого столетия Музыка 50-60 годов Классическая музыка Народная и хоровая музыка Музыка МИДИ Публицистика Статьи на научные темы Обои и компьютерная графика  Религии  Викторины  Игры Кунсткамера Для товарищей коммунистов Видеоархив КНИЖНАЯ ПОЛКА