ЧАСТЬ 3

* * *

Хищной птицею горбатой
Ввысь взлетел японский зонт;
Улыбнулась виновато
И ушла за горизонт.

А на площади вокзальной
Тополя звенят листвой:
Дождь холодный, дождь печальный
Над вечернею Москвой.

Сразу стало как-то пусто,
Словно в мире ни души,
Лишь мерцают фары грустно
Мимо мчащихся машин.

Лишь гудят под ливнем лужи
Да унылый мрак вокруг...
Что еще на свете хуже
Расставаний
и разлук?..

1983, 1999


* * *

Отчего мне хорошо
В эти ясные недели?
Видно, я с ума сошел
От осенней канители.
Сыплется с берез янтарь,
Небо синее, как в мае;
То ли молод,
То ли стар -
Ничего не понимаю.

Меж ветвей поникших свет
По-над речкою мерцает:
Может, любит,
Может, нет -
И сама, поди, не знает.
В черном омуте вода
С желтою листвой кружится;
Дар судьбы или беда? -
Скоро-скоро все решится.

Облетит с берез янтарь,
Лес застонет и забредит,
Тихий белый санитар
Поутру за мной приедет.
Так давай на посошок:
Ахи-охи надоели!..
Видно, я с ума сошел
От осенней канители.

1984, 1997



* * *

Я поздней осенью умру.
Последний тополь оголится.
На злом порывистом ветру
Седых мужчин застынут лица.

С кем юнгой в море штормовал
И с кем ходил в тайгу когда-то,
И поплывет мой катафалк
Туда, откуда нет возврата.

Бульвары вслед прошелестят
Сухой сыпучею листвою,
Друзья в молчанье постоят,
Прощаясь навсегда со мною.

А кто-то дома погрустит,
Но не придет
и не простит...

1987, 1997

ЛЕНА

                    Е. Соловьевой

Вечно занятая Лена,
Отложи дела свои;
Лучше, Лена, откровенно
Мне поведай о любви.

О пронзительной и чистой,
Как предсмертный крик души;
О коварной и корыстной,
Тоже, Лена, расскажи;

И о трепетной и нежной,
Чуть наивной и смешной,
И еще о страсти грешной,
Бесшабашной и хмельной,

От которой в наших венах
Дикая бушует кровь...
Ах, родная моя Лена!..
Выпьем лучше
за любовь...

1996, 2003

БЕЕР- ШЕВА

ТЕВЬЕ-МОЛОЧНИК

Телеспектакль

                            М. Ульянову


Вечный хлопотун-молочник,
Писк и смех веселых дочек,
Кредиторов злые морды,
Ахи-охи старой Голды...

И евреи в жутком стрессе
На Камчатке и в Одессе,
И в курортном Коктебеле
Тусовались и галдели.

Снова мы зажглись мечтой:
Век наступит золотой,
И во всех отделах кадров,
Пятый вычеркнут параграф...

От Баку до Могилева
Мы "ура!" кричали снова,
И смотрел на нас с экранов
Безутешный реб Ульянов...

1985, 2002



ТЕТЯ ЦИЛЯ

                        Ц. Сорока

На ступеньках у ОВИРа,
Под бетонным козырьком,
Тетя Циля говорила
С черноглазым пареньком.

Тете Циле гоя жалко:
Он из разных половин,
Мать его - азербайджанка,
А папаша - армянин.

И куда, судите сами,
Подеваться пареньку:
Косо смотрят в Ереване
И совсем нельзя в Баку.

Понял малый: в этом деле
Никаких альтернатив.
Записался в иудеи.
Завтра едет в Тель-Авив.

Тете Циле жить в России
И хлебнуть всего сполна.
Вот такие наступили
Золотые времена.

1990, 1997



НОЧНАЯ КАРТИНКА

                    Э. Мадорскому

Город в тишине ночной,
Холодок колючий веет,
Кучкой тащатся шальной
Трое выпивших евреев.

Крик и гам, маханье рук,
Фигли-мигли, тары-бары,
А по всей Москве вокруг
Спят угрюмые кварталы.

Город до утра затих,
Он впотьмах устало дышит
И во сне обиды их,
К сожалению, не слышит.

Вдоль Садовой низкий дым,
Ветер тополя сутулит,
Но все кажется троим,
Что не все дома уснули.

Что в глухой ночи приют
Где-то здесь еще найдется...
Если так евреи пьют,
Что же русским остается?!..

1990, 1997


ПАМЯТЬ

                            Е. Аксельрод

Что вспомнил я за час до рейса,
Устало прислонясь к стене:
Свое упрямое еврейство,
Всю жизнь кричащее во мне.

И тысячи обид на свете,
Которым нет и нет конца;
И вечный пятый пункт в анкете,
И черный воронок отца.

И ужас Катастрофы нашей
С кошмаром ада наяву,
И тетю Хаю с дядей Яшей,
Закопанных в песчаном рву...

Но здесь, в краю Обетованном,
Земле и грешной, и святой,
Я вспомнил Марью да Ивана,
Сгоревших в Катастрофе той.

1995




СВЕРЧОК

                Когда я уезжал, мой друг Эрик Цвингли сказал -
                "Юрка, ты свихнешься!.." Я еще не свихнулся.
                Но его уже нет.
                Его светлой памяти я посвящаю это стихотворение
.


Заполз в наш караван* сверчок:
Шуршит весь день на полках узких,
А ночью звонко, горячо
Поет - и как поет? -
По-русски!..

Наверно, нашим багажом
Его забросили в Израиль
И вот трещит вовсю пижон
О прежнем забубенном рае...

Что взять мне с этого сверчка?
Но, как-никак, душа живая,
И я к нему издалека
Вполне тактично подъезжаю.

Мол, я и сам почти такой
В своем кругу певец прелестный,
Но эти песни, дорогой,
Увы, сегодня неуместны.

Все это - стертый пятачок,
Былой иллюзии отрыжка...
Учи, учи иврит, сверчок,
Иначе нам с тобою крышка.

Здесь давней болью не пронять:
Чуть что - и за ворота быстро!..

Ата мевин*?.. - А он опять
Лепечет мне про речку Истру.

Я разозлился:
Дурачок!
Ведь сыт не будешь твоей Истрой;
Сидит в тебе, сверчке, сверчок
Еще с ментальностью российской.

Всю ночь в башке твой писк и звон,
Распелся - тоже мне Карузо.
В Москве, поди, едят ворон,
А мы с тобой едим от пуза.

Глянь в холодильник: балычок
И ветчина, и что попроще.., -
А непонятливый сверчок
По Марьиной скучает Роще,

По золотому сентябрю,
По звонким заморозкам ранним,
По всем, кого я так люблю,
Сверчок тоскует в караване...

А я, свернувшись калачем,
Ловлю мелодии другие:
Что толку спорить со сверчком,
Свихнувшимся от ностальгии.

1992, 1999


Караван - перевозной благоустроенный домик;
Ата мевин - ты понимаешь (иврит).



ИНТЕРВЬЮ*

Он сидел в углу угрюмо,
Воротившись с интервью.
Я все понял и подумал:
"Дай-ка, я ему налью.

Пусть сорвется, пусть взорвется,
Все и вся кляня окрест,
Словом, пусть мужик напьется,
И немного снимет стресс..."

А он сам налил полнее
И завелся, хохоча:
"Там не брали как еврея,
Здесь - как старого хрыча!.."

И сорвался, и поехал
Разнесчастный кандидат:
С тем же сумасшедшим смехом
Нес в азарте всех подряд.

Даже спел чего-то пылко
Под гитарную струну,
А потом допил бутылку
И как будто бы уснул...

Я же взглядом психиатра
Оценил привычно - шок!..
Отведу его я завтра
В наш уютный литкружок...

1996

Интервью - собеседование при приеме на работу.


ТОСКА

                        Л. Жуховицкой

Есть в эмиграции тоска -
До одури!
До самоедства! -
Тоска по звуку языка,
Которым был наполнен с детства.

Язык родимого двора,
Язык квартала городского,
Где словно бы еще вчера
Все понималось с полуслова.

Где улыбались вам сперва
И что-то нежно вслед галдели,
А сами по себе слова
Значенья вовсе не имели...

Но нынче, в суете чужой,
Теряет смысл словарь вчерашний
И прежних лет язык живой,
Как дерево в пустыне, чахнет.

Его для внуков не сберечь
Ни в Брайтоне, ни в Нахаль-Бека:
Родной земле - родную речь
Всевышний положил от века.

Под шум заморской кутерьмы,
Не в меру хлопотной и нервной,
Уйдет язык - уйдем и мы,
Не высказав тоски безмерной.

1993

ОТЕЦ

Когда всю ночь на сердце смутно
И близкий чудится конец,
Войдет в наш караван под утро
Мой давний лекарь - мой отец.

Войдет спокойно в домик низкий,
Не хмуря ясный мудрый лик,
Прошедший сущий ад колымский
Седой несломленный старик...

Я расскажу, как мир стал тесен,
Как жизнь без продыха гнетет.
Он все обдумает и взвесит,
И понимающе кивнет.

Склонившись над моею внучкой,
Сопящей в безмятежном сне,
Он что-то скажет ей беззвучно
И тихо улыбнется мне...

Мелькнут счастливые минуты,
Отцу пора в обратный путь,
И я уже без всякой смуты
Смогу еще часок соснуть.

И буду вновь в жилище утлом
Смеяться и ломать беду,
А выйдет срок - пустынным утром
Я тихо за отцом уйду...

Когда-нибудь из синей дали
Страны заоблачной своей
Вернусь я вновь к земной печали
На зов усталых сыновей.

Однажды ночью ясноглазой
Пред ними встану, как живой,
И буду слушать их рассказы,
Кивая молча головой.

1995, 2002

МЕДСЕСТРА

                            А. Лурье

А ты как будто невзначай
Опять вздыхаешь по России,
Но вся твоя тоска-печаль
По медсестре Анастасии.

Не можешь ты забыть, Лурье,
Как смерть тебя, юнца, ласкала,
И как девчонка на Днепре
Твое плечо перевязала...

И ни причем здесь плач берез
И трав некошенных напевы:
Ты, чертыхаясь, все же врос
В песок и камень Беер-Шевы.

Но каждый год, в разгар весны,
Тебе днепровский берег снится...
Прошло полвека с той войны -
Лурье!
Пора остепениться!

Две внучки у тебя, Лурье,
Два внука у старушки Насти,
И к переправе на Днепре
Поворотить не в вашей власти.

1996


НЕЛЬКА ГЕОРГИЦА

За Арадом золотой жар-птицей
Месяц начинает свой полет.
На привале Нелька Георгица
Песни наши давние поет.

Улетает звук скалистым руслом
За хребты и синие моря.
Мне чуть-чуть от этих песен грустно:
В них бродяжья молодость моя.

В них лавины и шторма морские,
И таежный северный рассвет...
Но к чему девчонке ностальгия
В двадцать с лишним беззаботных лет?

Ей бы лишь шагать по горной тропке
В дождь или удушливый шараф,
Ей бы у костра по доброй стопке
Выпить с кем-нибудь на брудершафт.

И чихать на все печали, если
Звезды так таинственно горят,
Если так легко поется вместе
И глаза сияют у ребят.

И такие все родные лица,
И такой просторный небосвод...
Ах, как славно Нелька Георгица
Песни незабвенные поет.

1996